Лисицын Л. Н. "Дорогой солдата"


Снова на запад


На следующий день, 19 марта 1944 года, длинная колонна солдат выступила из деревни. По деревне, расположенной в балке, прошли километров восемь. Многие жители вышли нас провожать. Некоторые женщины и старушки плачут. Дорога - сплошное месиво грязи, воды и льда. Кончилась деревня, вышли из балки на шлях, разбитый машинами и танками, шириной до двухсот и более метров. Снег сошел и обнажил густой, тягучий как вар, жирный, глинистый чернозем. Каждый бредёт, как умеет, выбирая островки льда. Ноги скользят, подол шинели завернут за пояс, но всё равно, всё до пояса заляпано грязью. Едва вытащишь одну ногу из месива, как вязнет другая. Пасмурно, и в довершение "удовольствия" накрапывает дождик.

Ночью заночевали в деревне. А на рассвете, 20 марта, снова вперед и вперед. Движемся быстро, километров по 30-50 в день. Бесконечные поля, редкие деревни, и снова поля и поля. Путь специально выбирали так, чтобы поменьше было деревень и отстающих солдат. В поле не укроешься, не переночуешь - обязательно дойдешь до деревни, чтобы можно было поесть, обогреться и выспаться. На второй день похода мой ботинок развалился. Пришлось подвязать подошву проволокой, чтобы не остаться босиком, вытаскивая ноги из жирного чернозема.

Во второй половине дня 21 марта вступили в город Новоукраинка, где впервые вступили в бой с немцами. Впрочем, немцам было не до нас. Главное для них - унести ноги. Новоукраинка - город небольшой и не очень сильно разрушен. Взят он был с ходу - колонна развернулась перед городом в цепь и, загибая фланги, солдаты со всех сторон устремились к городу.

Заночевали, а утром 22 марта снова вперед - на запад. К полудню подошли к станции Помошная. Вся степь вокруг была усеяна остовами сожженных немецких машин. Тысячи сгоревших, пылающих и дымящихся машин, рассеянных по всем окрестным полям, производили жуткое впечатление. Ничего подобного нельзя себе представить, не увидев останки такого количества машин, собранных со всей Европы. Вот на дороге стоит колесный автомобиль-тягач. У него 12 осей, 24 колеса, каждое колесо в диаметре больше моего роста. Он подорван и брошен. Летучки, грузовые, легковые, специальные автомашины всех типов и марок. Впереди видны домики пригорода. Оттуда стреляют. Снова рассыпались в цепь и устремились к городку. Каждый из нас думает: если здесь столько машин, то какие же трофеи в городе?

Никого погонять не надо. Вперед и вперед! Одноэтажные домики пригорода. Ещё вперед! Перед нами река Буг. За рекой... взорванный город! - Первомайск. Сплошные руины домов. Кое-где возвышаются отдельные стены. Железнодорожный мост через реку взорван. Средние два пролета упали в воду. Немецкий "новый порядок" виден в действии! Был город - нет города. Нет и жителей - всех вывезли в Германию. Расположились в домике у реки. Оказывается - мы на территории Румынии. Граница - река Буг. Здесь хозяйничали румыны, там - немцы. Румыны не жгли дома, не взрывали их, не угоняли жителей.

Лейтенант Валин 1   отобрал добровольцев - охотников идти в город. Задача - тщательно разведать, что осталось после немцев. Набралось человек шесть. По фермам взорванного моста переправились на другую сторону реки. Кругом нас окружают руины двух-трёхэтажных зданий. Ни единой души не осталось в городе. Остро пахнет дымом. Мы идём по сплошным кучам мусора, щебенки, в которую превратились взорванные дома, и только по отдельным уцелевшим стенам зданий можно определить, где были улицы. Нашли вход в подвальное помещение и проникли внутрь. Над нами, через провал в углу, видно небо. В трёх остальных углах стоят ящики толуола, не меньше тонны в каждом углу. Для дома хватило и одной тонны. Одиноко торчит одна стена. Зашли ещё в 3-4 подвала - везде такая же картина. Город был методично и планомерно взорван, всё было продумано и предусмотрено с немецкой педантичностью и пунктуальностью.

Взяли, кто сколько мог унести, прессованные пачки толуола. Нашли и склад с толуолом, детонаторами, сигнальными ракетами и детонирующим шнуром. Я захватил коробку детонаторов, шнур. Остальные взяли толуол, ракеты и шнур. Больше ничего в руинах не было. За всё время не встретили ни одной живой души. Даже собак и кошек и тех не было.

Уже стемнело, когда по фермам моста мы перешли обратно на другую сторону реки и, уставшие, пришли в хату. Я сразу отдал детонаторы старшему лейтенанту Валину. Поужинали черным хлебом, запили его водой и я устроился спать на скамейке возле печки. Было неудобно. Скамейка узкая, и как не накрывался шинелью, она всё сползала.

За столом, заваленным толуолом и ракетами, сидел Черкасов. Под столом сложено было два пуда толуола. Неяркий свет плошки, стоявшей на столе, освещал Черкасова, усердно потрошившего ракеты в поисках порошка для чернил. Вот он поднес на острие иголки крупинку пороха к пламени фитиля. Крупинка вспыхнула и отскочила ему на руку. Он сразу смахнул её на стол. Радуга озарила всё вокруг. Рассыпанный на столе порох из выпотрошенных ракет загорелся разноцветным ярким пламенем. Всё шипело, свистело, в потоках газа вырывались разноцветные языки пламени, от фиолетового до ярко-оранжевого, весь спектр солнца засиял в сумраке хаты. Быстро набросили шинель. Убрали куски толуола из-под стола. Какое счастье, что рядом не было детонаторов! Хату и нас вместе с ней разнесло бы на мелкие куски от трёх пудов пороха. Ну и ругали же мы все Черкасова на чём свет стоит! С полчаса проветривали комнату. Шинель, наброшенная на стол, обгорела, пришлось её выбросить на улицу. Уже поздно, часов в 11, улеглись спать.

 

23 марта 1944 г.

В отличие от предыдущих облачных и дождливых дней с утра в разрывы туч выглянуло жаркое солнце. Сразу всё вокруг преобразилось. Даже грязно-коричневые воды реки заиграли желтыми пятнами на мутной поверхности воды. Контрастно выделяются бурые стволы и ветви тополей на фоне реки. Птицы поют свои весенние песни, перелетая с ветки на ветку. Утром мы пошли на железнодорожную станцию, также взорванную и сожженную, как и город. На путях стоит много вагонов, вдали виднеются разбитые пакгаузы. Входим в них. Разрушенная кровля гремит на ветру железными листами. На полу аккуратно сложены бочки, ящики, мешки. Я сразу наткнулся на ящики, в которых были маслянистые зерна концентратов, похожие на гречневую крупу.

- Смотрите, что я здесь нашел! - на мой крик сбежались остальные. Пробуем на вкус - съедобно. Румынский концентрат - зерна пропитаны маслом, посолены, на вкус - гречневая каша с какой-то мучнистой крупой. Набираем, кто во что и сколько может унести. И сразу, как только вернулись обратно в хату, сварили кашу. Ох, и вкусна! Нас человек 12, ведра четыре съели в один присест и не наелись. Снова пошли на станцию за концентратом и принесли несколько сот килограммов. Варили беспрерывно, до глубокой ночи, и, наконец, все наелись. 24 марта утром пришел лейтенант Валин.

- Никуда не ходите! Поедем за продуктами в пригород.

Часов в 11 подошел "студебекер", машину разгрузили и мы, человек семь, забрались в кузов и поехали километров за восемь в пригород Первомайска, где по рассказам жителей у немцев были большие склады с продовольствием. Машина подошла к маленькой мазанке, особняком стоящей на развилке улиц. Склады немцы сожгли, но дня за два до отступления они никем не охранялись, да и во время пожара все, кто мог из жителей, тащили всё, что было в них. На наш стук выходит маленькая старушка. За ней, из-за двери, выглядывает старик.

- Что вам, сынки?

- Где здесь продовольственные склады?

- Сгорели они, милые, сгорели. Ох, и пожар какой был! Страсть, да и только! - Объясняем, что нам нужны продукты. - Есть немного, - старушка засуетилась и ушла. Через несколько минут приносит десяток яиц, банку мёда.

- Берите, берите, голубчики. Чем богаты, тем и рады!

- Что вы, бабушка! Нам вашего не надо, нам со складов надо.

Старушка никак не может понять, почему мы не берем её подарок:

- Да яички свежие, курочки только снесли. И мёд хороший. Такой душистый, с гречихи взяток. Ну, прямо прелесть! Скушайте на здоровье!

Старший сержант Хримян говорит мне:

- Оставайся здесь, никуда не уходи, здесь устроим перевалочный пункт. А мы разобьёмся на группы, по три человека в каждой, и пойдем по улицам.

Моментально разделились на две группы и ушли. Я остался со стариками.

- Проходи, проходи, сынок, в хату! Заждались вас. Ох, и времечко лихое пришлось пережить!

Вошли в сени, оттуда в горницу. Везде чистота. Деревянный пол цвета желтка. Кругом на старой мебели: комоде, этажерке и на окнах - цветы. Всё застелено, прибрано. Кровать с подзором, накрыта покрывалом. Бедно, опрятно, чисто. В углу - иконы, горит лампадка. Видно, старики верят в бога.

И как же они похожи на старых знакомых! Откуда это впечатление? Да, вспомнил! О таких старичках писал Гоголь сто лет назад. До чего же похоже!

Старушка, лет под 70, на два года моложе старика - высокого, худого, с бородой и очень симпатичными живыми глазами. Старушка производила впечатление воздушного, пухлого колобка. Ни минуты не была в покое.

- Раздевайся, раздевайся! Сними шинель, да сюда повесь её, а шапку сюда.

Я посмотрел на свои рваные, грязные ботинки. Как я их ни чистил, они оставляли следы. Из-под подметки, прикрученной проволокой, вытекала грязная жижа.

- Ну ничего, ничего, не беспокойся. Беда не велика.

Я снял ботинки.

- Да зачем ты их снимаешь! Возьми деда шлепанцы.

Не успел я освоиться, как сидел за столом и старушка угощала меня яичницей с салом и чаем с мёдом. Проворно и неслышно сновала она от печки к столу и беспрерывно говорила:

- Ну и пережить пришлось, ни приведи господи лихому лиходею! Как хорошо до войны жили! Домик у нас был на той стороне реки. Там немцы завели свои порядки. Ох, и людей уничтожили, страшно вспомнить! Эшелонами везли в Германию. Кто не хотел ехать - стреляли на месте. Да и за нами охотились. Спасибо добрым людям, скрыли и помогли уйти на этот берег. Здесь румыны были. Вот грабители, не приведи господь! Но и то спасибо, не убивали всех подряд, как окаянные немцы.

Я пил чай, слушал. Старушка смахнула слёзы и продолжала:

- А как до войны жили, как жили! Сынок наш был большим человеком, в Киеве работал. Приезжал к нам гостить на машине каждое лето. Он у нас солидный такой. Да ничего не знаем, жив ли он сейчас или нет? Не слыхал, фамилия его Коротченко 2  , жив он или нет? – Старушка сквозь слёзы смотрит на меня.

- Коротченко? Как же, слыхал! Да жив он, бабушка, жив!

- Старый, старый! - закричала старушка, - скорее иди сюда!

На её крик из соседней комнаты вышел старик.

- Что кричишь, старая? - спросил он с порога.

- Да сынок наш жив, жив! Вот спасибо солдатику, бог тебе в помощь! - Старушка совсем разволновалась и всё причитала: - Надо же, какое счастье, какая радость! - Она и плакала, и смеялась, и крестилась - всё одновременно. Старик подавал ей воду, ухаживал за ней. Старушка немного успокоилась и всё расспрашивала меня:

- Как он там, что делает?

- Ваш сын, бабушка, на большом посту, скоро увидите его!

Больше я и сам ничего не знал.

Незаметно наступил вечер. Меня уложили в постель и я проспал часов до 11 вечера, когда вернулись возбужденные ребята. Они рассказали о своих успехах:

- Ходим, спрашиваем, никто не признаётся. Из одной хаты выходит мужик лет за 40 и говорит: "Нет ничего, всё немцы окаянные разграбили!" Зашли в хату, смотрим - земля свежевскопанная, укрыта соломой. Штык вошел во что-то мягкое. Копнули на две лопаты, а там мешков двадцать муки и мешков пять сахара. В другую хату идём. Один говорит с хозяевами, а двое других прошли прямо в сарай. Под сеном ещё склад нашли. Полный "студебекер" нагрузили. Сейчас спать, часа в четыре выедем.

На рассвете я простился со стариками, так сердечно меня встретившими. Машина сразу набрала скорость и быстро помчалась по дороге. Небо начинало сереть. Всё приобрело призрачные очертания. Машина шла со скоростью километров 60-70. Встречный холодный ветер пронизывал насквозь. Впереди - контрольно-пропускной пункт. Рядом с ним, на дороге, стоит девушка-регулировщик. Она в полушубке, с автоматом на груди. Даёт сигнал остановиться. "Студебекер", не снижая скорости, пролетает мимо неё. Она прыгает в сторону и из автомата даёт очередь поверх машины. Пули свистят, мотор ревет. Считанные секунды - и всё осталось позади. Так мы въехали в город Первомайск, уже занятый нашими тыловыми частями. Быстро разгрузили "студебекер". Теперь у нас есть продовольствие! Только мы вошли в хату, как узнали, что наконец-то и к нам пришли машины с продуктами.

Каждому из нас выдали, помимо сахара и мыла, пачек одиннадцать легкого турецкого табака. Изголодавшиеся по табаку солдаты затеяли из-за моей доли спор. Чтобы прервать его, я заявил:

- Я сам буду курить! - и с тех пор закурил.

 

25 марта 1944 года.

Ранним утром очистили одежду от мучной пыли, умылись, позавтракали и снова получили задание - найти и собрать всё оружие и боеприпасы, - всё, что осталось от немцев в городе.

- Прибывает пополнение! - эти два слова мигом разнеслись по всем домикам, где обосновались солдаты нашей бригады. И снова в путь по улицам пригорода, снова облазили вокзал, руины города, побывали за городом - везде, где можно было что-либо найти. К вечеру, обвешенные с ног до головы итальянскими, румынскими, бельгийскими, немецкими и многих других стран карабинами, возвращаемся к своим домикам. Другим повезло больше - нашли целый склад оружия за станцией. Что только не натащили! Какого только старья и хлама тут не было! Весь армейский арсенал Европы был свален в сарае.

К вечеру пришли первые группы пополнения, призванные из освобожденных деревень, расположенных между Кировоградом и Первомайском. В основном пополнение состояло из мужчин от 30 до 50 лет. В гражданской одежде - в пальто с ватной подкладкой, в гражданских брюках и ботинках с галошами, некоторые в валенках, только что оторванные от своих семей и домашних дел, они бестолково толпились на улицах и дворах, разыскивали своих односельчан, делились новостями своей такой недавней мирной жизни.

Какие-то совсем другие люди, с другими - мирными, настроениями, с гражданской робостью - они представляли полный контраст с нами. Сразу, в темноте только наступившей ночи - крики, проверка. Пополнение разбивают на отделения, взводы и роты, и под командой старослужащих солдат разводят по хатам - ужинать и спать.

Прошло ещё два дня. Мотострелковые батальоны были полностью укомплектованы прибывшим пополнением. Старослужащих в военной форме почти не видно. Обмундирования не было, и поэтому вновь прибывшие ходили в своей одежде. Их сразу прозвали "чернорубашечниками".

Всюду, куда ни посмотришь, видно, как они строятся в шеренги, маршируют колоннами, проходят обучение одиночного бойца. Каждому выдан трофейный карабин и на этом вооружение закончено. У нас отобрали все автоматы и отечественные карабины, в замен выдали винтовки. Наступила настоящая жара. Солнце в полдень припекало так, как будто настало лето. С утра до вечера новых солдат учили военной премудрости: ходить строем, цепью, стрелять, перебегать, идти в атаку. Но разве научишь всему необходимому на войне за три дня! Вот старательно топают "строевые" мужики, построенные в колонну или в шеренгу. Ноги в коленях поднимаются прямо вверх и изо всей силы хлопают прямо вниз, вздымая облака пыли. Никакими силами их не научить, как вытягивать носок, нести прямую в колене ногу вперед и опускать её на всю подошву. Хлопанье идёт вовсю, пот струится по напряженным лицам. В глазах - недоумение - для чего нужна такая напасть? Чуть в стороне другие отделения обучаются коротким перебежкам. Здесь смех один. По команде: "Бегом!" - бегут прямо, не пригибаясь, как стадо слонов, испуганно взмахивая руками, зачем-то занятыми винтовкой. Команда: "Ложись!" - и здесь каждый начинает искать место посуше, осторожно опускается на колени, как будто собирается молиться, а затем неспеша, с великой осторожностью, нагибаются, и, укладывая рядом винтовку и карабин, с великой опаской осторожно ложатся на землю. И чем больше воплей и криков, тем меньше мужики понимают, и тем хуже всё повторяется.

Фронт откатывается всё дальше и дальше на запад. В начале апреля приказано выступить на запад. Кончилось "обучение", снова длинные черные колонны не обмундированных людей потянулись по подсохшим дорогам и полям на запад - вслед за фронтом. Шли по-батальонно, с интервалом километра в 3-5. Несмотря на солнечную погоду авиации не было видно - немцам явно не до нас. Всюду, куда ни посмотришь, раскинулись бесконечные поля. На отдельных полях ярко зеленеют массивы озимой пшеницы, но большинство полей необработанно. Ночевали в деревнях. Рано на рассвете вставали, умывались, завтракали и снова в путь по полям. Чем дальше шли на запад, тем более оживленным становился пейзаж. Широкие просторы открываются с высот, рельеф сильно пересечен балками и оврагами. Вдалеке виднеются отдельные высоты. Местами извилистые речки пересекают долины. Изредка попадаются леса и деревни, расположенные в балках. Деревни очень живописны. Среди нас находятся знатоки, с первого взгляда определяющие хату с коровой. Вечером, перед тем, как войти в деревню на ночлег, они высматривают с высоты эту хату и безошибочно находят ночлег с молоком.

Когда мы вышли, до немцев было 7-10 переходов, но, спустя неделю мы вошли в деревню, покинутую немцами только вчера. За день проходим по бездорожью 30-40 километров. Примерно на десятый день вышли к станции Затишье и круто повернули на юг - к Одессе. Рядом, за станцией, в колоссальных, метров пятьдесят в диаметре, воронках, стоит вода. Немцы бомбили станцию в 1941 году бомбами весом в десять тонн. Но сейчас всё вокруг тихо. Ярко светит апрельское солнце. Мы идём прямо по полотну железной дороги и, не доходя 10 километров до станции Раздольное, видим, как вплотную, один к другому, стоят бесконечные вереницы эшелонов. В них - сено, картошка, плуги, жатки, станки, комбайны - всё, что только можно было засунуть в вагоны при отступлении.

Рано утром узнали, что город Одесса взят нашими войсками и нам приказано идти обратно на станцию Затишье. На станции Затишье простояли три дня - с 19 по 21 апреля. Занимались чисткой оружия и просто отдыхали, предварительно вырыв землянки. 22 апреля снова в поход на запад. Дорога шла по лесам, полям, через деревни. Шли медленно, часто останавливались, отдыхали.

В живописной, раскинувшейся по берегам речки деревни Орадовка стояли сутки. В полдень, выставив на высоком берегу пулеметы, купались в реке. Вода очень холодная, но купаться приятно. Здесь же, рядом с нами, купались солдаты штрафного батальона. Они с утра до вечера плескались в воде и загорали на берегу.

Снова мы идём на запад. Вечером 25 апреля остановились на ночлег в деревне Комаровка. Километров в двадцати к западу от неё течет река Днестр. На том берегу наши войска захватили плацдарм - шесть километров по реке и два-три километра в глубину. Снова спешно учат с утра до вечера новобранцев, снова под лучами жаркого солнца ручьями с них льётся пот и снова незаметно особых успехов.

Командовать нашей минометной ротой стал лейтенант Сапрунов 3  . Высокого роста, с представительным холеным лицом, холодными голубыми глазами, он много внимания уделял своей внешности, и, как скоро мы убедились, личному комфорту. Ни на минуту он не расставался со своей подругой - санинструктором Таней, рано раздавшейся, лет 20 особой, необычайно высокого о себе мнения. Нас – старослужащих, в роте одиннадцать человек, совершенно не было заметно среди сплошного мелькания солдат-новобранцев, одетых в черную гражданскую одежду.

Медленно тянулись один за другим дни. Я был назначен третьим номером расчета. Наводчиком я из-за близорукости не мог работать.

На третий день пребывания в деревне Комаровка батальон построили, привели новобранцев к присяге и вручили ордена и медали награжденным офицерам и солдатам. Большинство солдат получили медали "За боевые заслуги", кое-кто "За отвагу". Старший сержант Хримян получил орден "Красной Звезды", старший лейтенант Пушняков - "Боевого Красного Знамени". Даже Таня, и та получила медаль "За боевые заслуги". Все смеялись - яснее не наградишь!

Мне ничего не причиталось. Старший лейтенант Новиков, который проводил оформление документов для награждения, хорошо помнил мой уже потерянный трофейный рюкзак. К тому же он сказал:

- Раз я, начальник штаба батальона, награжден медалью "За боевые заслуги", то за какие такие заслуги награждать солдат?

Он был очень недоволен, когда солдаты и сержанты получали награды.

Стояли мы в хате без хозяев. Вечером после вручения наград наш командир взвода сержант Костенко 4   объяснялся в любви с соседней дивчиной, стоя за углом хаты. Сам он потом рассказывал:

- С тебя причитается! - сказала дивчина, глядя на его медаль.

- Да где же взять-то?

- Какой ты недогадливый! - она притопнула ножкой и рассмеялась.

- Здесь же нигде не продают! - Смех стал ещё сильнее, просто не может стоять на месте. И здесь его озарило. Он быстро проводил её домой.

Часов в 10 вечера, когда все уже легли спать, с порога хаты раздался крик сержанта Костенко:

- В ружьё! - Быстро все вскочили. - Тихо! Забрать шанцевый инструмент и за мной.

Только копнули навоз с землей на один штык лопаты, как сразу обнаружили крышку погреба. Темно, ничего не видно. Фёдоров спустился в подвал.

- Ох, мать честная, да тут бочки, много бочек! Давай посуду!

Всё пошло в ход: вёдра, жбаны, тазы, кастрюли, чугуны - всё было вмиг наполнено молодым красным вином. Немного попробовали и легли спать. Утром, 28 апреля, решили на обед сварить борщ, на второе достали телятину и во время обеда выпить вино. Поэтому с утра никто не пил, чтобы другие солдаты из соседних подразделений ничего не узнали. Дружно закипела работа - борщ удался на славу! Только успели съесть борщ и уже приступили к телятине, как вбегает посыльный.

- Тревога! Быстро выходи строиться у штаба! Выходим к фронту! Как же вину пропадать! Пили кружками, как воду. Я выпил литра два, взял винтовку в обе руки и в строй. Все приобщились к богу вина Бахусу, но старались держаться на ногах. В опьянении всё ярко, резко видно. В тени тополей стоит наш взвод, все возбужденно говорят. Рота выстроилась. Звучат команды, мы поворачиваемся и идём по деревне. Сразу, как вышли из тени на солнце, я потерял память. Ноги ватные, не держат.

Потом мне со смехом рассказывали, как я на четвереньках полз вверх по косогору, положил винтовку на какую-то подводу и двадцать километров шел по степи, ничего не соображая. Страшно хотелось спать.

Уже вечером, солнце только зашло за горизонт и небо на западе было ярко окрашено яркими, красно-желтыми переливающимися красками, наша колонна вышла на гребень высоты и впереди, километрах в четырех, видно было тёмно-зеленое пятно леса, а далеко вправо, в излучине - воды Днестра, текущие среди низменной поймы. Дорога уходит налево - в деревню Бутыр. Послышалось монотонное завывание, сначала слабое, затем всё усиливающееся, переходящее в непрерывный рокот с воющим звучанием: "У-уу". Это сразу меня отрезвило. Четко держа равнение, самолеты шли тройками прямо над нами, направляясь на плацдарм, занятый нашими войсками и уже скрытый туманной дымкой. Вверху, в голубом небе, на фоне гаснущего заката, ярким лимонным светом зажглись над лесом осветительные фонари-бомбы, сброшенные с передовых самолетов на парашютах. Шесть-восемь ослепительно светящихся бомб медленно спускались вниз. Глухое завывание самолетов, распростертые вдоль дороги солдаты в черном гражданском платье, гулкие всплески взрывов бомб, мертвый лимонный свет фонарей, прохладный ветерок, - от всего этого я окончательно протрезвел. Уже стемнело, самолеты отбомбили и улетели. Колонна построилась и черной лентой вползла в деревню Бутыр. Всюду, куда ни посмотришь, всё: ограды; хаты, сараи - сделаны из известняка. Мы быстро расходимся по хатам, устраиваемся на ночлег.

У меня одна забота - где найти себе винтовку? Заглянул в соседний двор, вижу - у сарая стоит винтовка. "Вот ты где, милая, теперь ты моя" - подумал я и сразу схватил её. Довольный пришел в хату, положил винтовку на пол и рядом с ней улегся спать.

 

Рано утром, 29 апреля, с первыми лучами солнца я вышел во двор. И только стал умываться холодной водой, как с соседнего двора послышался голос начальника боепитания батальона лейтенанта Елина, который вовсю распекал солдата-оружейника. А тот оправдывался:

- Куда делась винтовка? Ума не приложу! Хорошо помню, здесь я её оставил. Какому идиоту потребовалась винтовка без мушки?! Вот история!

Лейтенант Елин кричит:

- Я тебе покажу "историю"! Куда дел боевую винтовку? Как прикажешь доложить? Спите на ходу! - дальше я не стал слушать, вернулся в хату, глянул на винтовку, - а винтовка-то... без мушки! Но ничего, и так сойдет. Ребята смеются, но потом говорят:

- Не горюй, завтра любое на выбор оружие достанем, а сейчас ты её спрячь, не показывай, чтобы шуму не было!

Весь день прошел в беготне и хлопотах. С утра 3-й мотострелковый батальон был выведен на занятие за деревню в степь. Но не успели развернуть в цепь солдат, как из-за плацдарма немцы открыли орудийный огонь. Человека два убило и шесть ранило. На этом учения прекратили, да и заниматься было некогда и негде.

Весь день немцы обстреливали деревню беспокоящим методическим огнём и, хотя корректировать огонь они не могли, мы весь день, очень солнечный и знойный, были вынуждены просидеть в наспех отрытых окопах. Но нет худа без добра - отсыпались впрок.


 1  ВАЛИН Яков Валерьянович, 1915 гр., уроженец д. Ермина Дюртюлинского р-на Башкирской АССР. Призван в Красную Армию Бураевским РВК Башкирской АССР в июне 1941 года На фронте с октября 1943 года, командир огневого взвода минометного батальона 63-й мбр, лейтенант, старший лейтенант. Награжден медалью "За отвагу"  и двумя орденами Красной  Звезды .
В 1985 году награжден орденом Отечественной войны II степени в честь 40-летия Победы.
 
 2  Примечание автора.
Коротченко Демьян Сергеевич (1894-1969): советский партийный и государственный деятель. С 1939 по 1947 гг. - секретарь УКП(б). Во время войны - организатор партизанского движения на Украине. С 1947 по 1954 гг. - Председатель Совета Министров УССР.
 
 3  САПРУНОВ Илья Алексеевич, 1914 г.р., уроженец с. Лиман Ипатовского р-на Ставропольского края. Призван в Красную Армию Ипатовским РВК 18 июня 1941 года. На фронте с 20 декабря 1943 года, командир минометной батареи 3-го и 2-го мотострелковых батальонов 63-й мбр, лейтенант, старший лейтенант, легко ранен. Награжден орденами Красного Знамени , дважды Красной  Звезды  и Отечественной войны II степени  .
В 1985 году награжден орденом Отечественной войны II степени в честь 40-летия Победы
 
 4  КОСТЕНКО Николай Ефимович, 1911 гр., уроженец рудничного поселка Тетюхе (ныне г. Дальнегорск) Тетюхинского р-на Приморского края. Призван в Красную Армию Тетюхинским РВК в 1943 году. На фронте с октября 1943 года, наводчик 120-мм миномета, командир расчета, командир взвода минометного батальона 63-й мбр, младший сержант, старший сержант, старшина. Награжден медалями "За боевые заслуги" , "За отвагу"  и орденами Красной Звезды , Отечественной воины 1 степени  (посмертно).
Погиб  22.04.45 в бою на подступах к г. Брно, похоронен в с. Серовице Чехословакия (в Донесении о потерях ошибка в отчестве – Евдокимович).
 

 Предыдущая глава  Вернуться  Следующая глава