Лисицын Л. Н. "Дорогой солдата"


В резерве фронта


Сразу устроились спать и до вечера никто не тревожил. Вечером забегали офицеры штаба, посыльные.

- Срочно подготовить материальную часть и людей для 16-й механизированной бригады! - спешно составляются списки. Два расчета 82 мм минометов и 4 расчета 120 мм минометов передаются в 16-ю механизированную бригаду.

Только улеглись спать часов в 12 ночи, как меня вызывают в штаб батальона к начальнику штаба лейтенанту Новикову. Прихожу, докладываю. В хате, освещенной светом керосиновой лампы, за столом с неубранными остатками ужина сидит лейтенант Новиков. Рядом с ним Воробьев, писарь и ещё два человека.

- Ну, рассказывай, где ты взял рюкзак?

Я рассказал.

- А где же он? Принеси.

Принёс. Рюкзак всем понравился.

- Отдай его нам! - говорит Новиков.

- Нет, не отдам!

- Как так?

- Не отдам и всё!

Так я и не отдал рюкзак. Надолго же лейтенант Новиков запомнил этот случай!

На следующий день проводили расчеты в 16 мотострелковую бригаду. Людей осталось совсем мало - около 30 человек в батальоне.

Несколько дней проводили себя в порядок: помылись, побрились. Заштопали обмундирование, занимались разными хозяйственными делами и, главное, отсыпались.

Погода испортилась. Шел снег, дул порывистый ветер, на дворе было холодно. Через неделю выделили два "студебекера" и назначили команду - 8 человек вместе с шоферами для поездки в деревню Червоно-Ивановка на склад за мукой. Во второй половине короткого зимнего дня в пургу выехали на машинах. Дул ветер, все дороги были заметены сугробами снега. Машины медленно шли по полям, буферами разгребая снег. Иногда останавливались, пятились назад и опять таранили снежные заструги. Было уже темно, когда въехали в маленькую деревушку и решили остановиться на ночлег. Постучали в крайнюю хату, которая стояла на отшибе и, как говорят, не имела ни кола, ни двора. На стук вышел высокий, седобородый, худой старик, одетый в изношенный старый ватник и такие же ватные брюки. На ногах большие валенки.

- Чего надобно, хлопцы?

- Пусти переночевать, дед!

- Да больно плохо у меня, нечем кормить, да и положить негде. Может, соседи пустят? У них богаче.

Пошли дальше. Стучимся в большую хату. Псы заливаются лаем, рвутся с цепей.

- Кто там?

- Свои. Переночевать пустите!

- Негде!

Заходим в хату. В ней полно всякого барахла: одеяла шелковые и шерстяные, скатерти на столах, занавески на окнах, подзоры на кроватях, даже ковры на стенах. Баба вопит:

- Негде положить, всё немцы пограбили! - и пошла причитать в том же духе.

Так обошли 10-12 хат. В последних хатах говорили, что нужна справка из сельсовета, лишь бы найти какую-то причину не пустить переночевать.

Плюнули и вернулись обратно в хате деда - самой бедной в деревне. Заходим в хату и видим - внутри убогая обстановка. В углу стоит самодельный, грубо сколоченный из досок стол, несколько табуреток, скамейки под окном и за столом у стены. Напротив - большая русская печь с лежанкой. С неё слезла маленькая бойкая старушка.

- Заходите, заходите! - приглашает старушка, - Говорю старому - куда людей на ночь глядя погнал? Всё равно никто не пустит. Эти нелюди нешто понимают? Им бы себе урвать!

Дед оправдывается:

- Да негде положить, и кроме картошки нет ничего.

Суетится дед. Достает топор и начинает рубить чурки из букового полена. Отбираем у него топор, приносим воду. Старушка чистит картошку и рассказывает:

- Стояли у нас солдаты. Два месяца через нашу деревню передовая проходила. Вот навидались - не приведи господь! Натерпелись страху! - и продолжает, обращаясь ко мне: - Был такой высокий, как ты, один солдат, уважительный такой, всё помогал нам. Всё с шутками да с прибаутками, а дело так и спорилось у него в руках. Говорил, соскучился по домашним делам. Родом он из Сибири, да убили его под конец.

Вступает в разговор дед:

- Два месяца у нас посередь деревни фронт стоял. Наша хата на передовой была. Всё кругом разбито, так целый взвод у нас ночевал. Где ещё солдату жить, если крыша есть над головой.

Весело трещит в печке огонь, сварилась картошка. Дед приглашает к столу:

- Ну, садитесь за стол. Чем богаты, тем и рады!

Рассказывает:

- Всё, всё война разорила. У нас и поросенок был, так пришлось заколоть, солдат кормили. И кур и теленка зарезали, а уходили солдаты - корову увели. Да я сам в Первую мировую солдатом был. Знаю, что за судьба солдатская! Не жалко и коровы, лишь бы немца выгнали.

Принесли солому, постелили на земляном полу. До чего же хорошо спать на соломе, в тепле, когда снаружи воет вьюга и метет по степи снег! Рано утром встали, старики наварили картошки, поделились последним куском сала. Мы тепло распрощались с ними. И снова дорога по степи без конца и без края.

Есть удивительные люди - всё вытерпели, всю тяжесть вынесли на своих немощных плечах, но не потеряли веру в человека и в лучшее будущее человечества!

В полдень приехали в деревню Червоно-Ивановка, в ту самую деревню, в которую три месяца назад, в октябре, вошли мы первыми, где нас восторженно встречали жители и угощали всем, что только у них было. Теперь на нас никто и не смотрит - да и не мудрено - кругом солдаты. Нагрузили машины мешками с мукой, переночевали и 31 января вернулись в деревню Митрофановка.

Все дороги замели снегом, подвоза нет. Встаём утром, умываемся, завтракаем, берем мешки и идём за "продовольствием" - в поля ломать початки кукурузы. Набиваем кукурузой мешки, возвращаемся к обеду. Обдираем зерна кукурузы с початка вручную. Вечером в котел походной кухни засыпаются кукурузные зерна. Всю ночь кипит котел. Под утро запускаем в него несколько банок мясных консервов из расчета 15-16 граммов мяса на человека и завтрак готов. К обеду опять кипит каша из той же кукурузы и её последние остатки раздаются к ужину.

И так изо дня в день бушует непогода, изо дня в день ходим по кукурузу, изо дня в день едим её.

Но вот прекратился снегопад. На следующий день, взяв с собой автоматы и карабины, пошли охотиться на зайцев, которые также приходили на поле лакомиться кукурузой. В один миг все оказались великими знатоками охотничьего искусства, особенно в части охоты на зайцев. Решили действовать по всем правилам военной науки и устроить зайцам "Сталинград".

Распределили роли и договорились - кто и как должен действовать. Разделились. Глубоким фланговым обходом окружили предполагаемое место пребывания зайцев. И вот всё готово - все заняли исходные места.

Метрах в шестистах впереди нашей тройки идут навстречу нам, растянувшись в цепь, четыре человека. С флангов, также навстречу друг другу, сближаются ещё три тройки. Вот кто-то увидел зайца и сразу - шквальный огонь из всех видов оружия - настоящее сражение: пули свистят над головой, взрыхливают снег, срезают стебли кукурузы. Пальба идёт со всех сторон. Нет только зайцев. Они давно покинули "поле боя" - ведь на то они и зайцы.

Разгоряченные стрельбой и лазаньем по снегу, собираемся вместе.

- Вот такой, - говорит один "охотник" и показывает руками размером с большую собаку, - у меня перед носом прошмыгнул. Я по нему из автомата, но не попал, удрал косой!

Охотники из нас были неважные, да и не мудрено. Стояла сплошная "канонада" - не только заяц, но и солдат не пойдет на такой жаркий "бой". Многие из нас, и я в том числе, перестали ходить на "охоту". Через несколько дней трое солдат получили на охоте ранения и выходить с оружием запретили.

Быстро проходили короткие зимние дни. В походах за кукурузой, различными делами не замечали, как проходит время. В 4-5 часов уже темнело, наступал длинный вечер. Время тянулось медленно: чистили оружие, рассказывали друг другу истории из жизни, писали письма. В 8-9 часов ужинали и в 10 ложились спать.

На севере шли бои. Часто вспоминали наших ребят: как они там? - в снегопад, буран, непогоду, под открытым небом?

Фронт от нас был километрах в 6-8. В двадцатых числах февраля утром раздался гул артиллерийской подготовки. Сутки гремело где-то рядом, потом всё смолкло. Войска прорвали фронт и стали преследовать отступавших немцев.

Пришли известия с севера - в Корсунь-Шевченковской операции немцы разгромлены.

Из госпиталя вернулся комбат Розум и сразу стал проводить занятия по огневой подготовке. В начале марта наступили солнечные дни. Таял снег, появилась слякоть на дорогах.

С утра, после завтрака, брали минометы и шли километра за два-три в поле. Занимали огневую позицию. Подаётся команда и мины летят в цель - куст или бугорок. Всё видно - и кто как стреляет, и как падают и рвутся мины. Стрельба велась из трех минометов по всем правилам. Цель пристреливалась одиночными минами из основного миномета, затем накрывалась беглым огнем из трёх минометов. Ставили неподвижный и подвижный заградительный огонь. Мин не жалели. На следующий день после стрельбы шли искать мины. Всё, что осталось от первого механизированного корпуса и даже от немцев - всё шло в ход. Приносили по сотне мин и больше, чтобы на другой день выпустить их все по "целям". Всем - от комбата до рядового, подобные занятия очень нравились. Да и давали они неизмеримо больше, чем команды вхолостую.

В один из солнечных дней марта провели пристрелку автоматов и карабинов. Ни у одного из нас уже не было винтовок. Стреляли по мишеням одиночными и длинными очередями, но после минометного огня это было неинтересно.

В начале марта вернулись расчеты из 16 механизированной бригады, которые участвовали в боях по окружению и уничтожению немцев в Корсунь-Шевченковской операции. Все конечно, интересовались у вернувшихся, что видели и пережили они? Пронизывающий морозный ветер в бескрайних степях, снежные метели, походы днём и ночью по степи, стрельба из минометов, бессонные ночи, отупение всех чувств - вот что они пережили, и поэтому очень сердились, когда кто-либо хотел выяснить подробности.

- Вот тебя бы, лежебоку, из теплой хаты да на месяц в поле, на мороз, сразу узнал бы Корсунь-Шевченковский и фрицев бы повидал, как закружит метель и задует огневая пурга!

Первым делом приехавшие ворвались в хату и завалились спать. Теперь выходили на стрельбы уже шесть расчетов. Мин стало не хватать - все подобрали. Вели беглый огонь, до десяти мин "вешали" в воздух. Грохот стоял сплошной. Но пришел день, когда в окрестности до десяти километров не осталось ни одной мины. Это случилось 10 марта. Снабжение по-прежнему было плохое. Пришли вести, что на станции Куцовка немцы бросили много складов с продовольствием. От нас это было километров за 25. Срочно организовали "продотряд" - команду из человек восьми с офицером. Была поставлена задача - найти трофейные продукты. До станции Шаровка доехали на машине. Поздно вечером товарным поездом приехали на станцию Куцовка.

Перед нами предстали взорванный элеватор, сгоревшее здание вокзала, сожженные дома поселка. Быстро темнело. В трёх километрах от станции находился поселок. По грязной, разбитой дороге, уже в темноте, подошли к хатам. Поселок был сильно разбит, отдельные, чудом уцелевшие, хаты без окон и дверей были заняты солдатами. Окна занавешены плащ-палатками, двери мешковиной и рогожей. Разошлись по разным хатам.

Я попросился в одну из хат переночевать.

- Входи! Не на улице же спать! - ответил солдат из глубины хаты. Внутри комнаты коптил фитилек, горевший в плошке с жиром. Всё скрыто в полумраке. На полу, прямо на соломе, вповалку спали солдаты.

- Ну, устраивайся, - говорит мне пожилой, лет за 50, солдат.- Откуда родом?

- Из Тамбова.

- А мы из Пензы. Тамбовский у нас командир. Он придет завтра утром. Значит, земляк тебе. Митропольский его фамилия. Хороший человек, дело знает, да и людей бережет. Не слыхал?

- Фамилия знакомая, - отвечаю я.

- А звать его Николай Константинович, - говорит солдат, - ну, поешь, что бог послал, да будем спать.

Рано утром, едва взошло солнце, все уже были на ногах. Меня разбудили.

- Солдат, солдат, командир зовет, вставай!

Проснулся, оглядел комнату - ни окон, ни дверей, полна горница людей - все солдаты пожилые, под 60 лет, из инженерно-саперного батальона. Использовали их команду на фронтовых и армейских складах боеприпасов.

- Он там, за занавеской, иди. Хочет поговорить с тобой, - объясняет солдат, а сам улыбается. Глаза его щурятся, и он продолжает: - Всё земляки из Тамбова не попадались, а тут ты объявился. Ну, иди!

Я отодвинул плащ-палатку и увидел: чуть ниже среднего роста, черноволосый, в нижней рубашке, заправленной в галифе, бреется, глядя в осколок разбитого зеркала, офицер. Китель висит на кровати, погоны старшего лейтенанта.

- Разрешите!

- Заходи, заходи, земляк. Как фамилия?

Я ответил.

- Я мать как звать? Отца? Не узнаешь родственника? Я - Митропольский, Николай, сын Константина Митропольского. Ну, рассказывай, как живешь, что из дома пишут? Вот так встреча! Я сегодня утром шел до станции Куцовка полями. Три пояса сплошных мин прошел. Снег стаял и они лежат, как на тарелочке. Думал, крышка! Недаром торопился! Ну, рассказывай!

До самого вечера, пока не уехали, он не отпускал меня. Мы говорили о том, где были и что видели. Он подробно расспрашивал, пообещал похлопотать о переводе к себе. От него я узнал, что поздней осенью прошлого года немцы сумели взорвать колоссальное количество боеприпасов, фронтовой склад, приготовленный для наступления на запад. На дорогу дал мне провизии и мы тепло распрощались. Поездом обратно вернулись на станцию Шаровка. Наш продпоход был неудачен, всё было взорвано, сожжено. Удалось набрать только гнилую и мороженную картошку. Население голодало. Немцам пришлось покинуть станцию Куцовку в результате глубокого вклинения наших частей в их тылы. Теперь стали понятны неудачи нашего декабрьского наступления на станцию Куцовка. Засыпанные снегом минные поля не позволили подойти к станции.

Поздно вечером приехали в деревню Митрофановка. Всюду сборы - скоро выходить, и все спешно готовятся к выходу.


 Предыдущая глава  Вернуться  Следующая глава