Верещагин М. А. "Фрагменты жизни"


Глава 2. Армия - война


Б И Р О Б И Д Ж А Н,     У Ч И Л И Щ Е

Военный городок в трех километрах от центра города, на сопке, с которой город виден почти целиком. Вершина сопки царит и над расположением городка. Училище занимает несколько длинных приземистых зданий, в которых размещаются казармы, классные комнаты, столовая. В отдельном здании - просторный гимнастический зал. Курсантов 200 человек, два отделения: административное и интендантское. Месяца через три учебы, в интендантском отделении создается финансовая группа в составе 30 человек - я перешел в неё. В отделении был начальник отделения - офицер постоянного состава. Должности старшины отделения и старших групп не являлись штатными, а занимались курсантами, как и парторга, комсорга.

Курсанты, в основном сержанты и старшины, годы работавшие в войсках писарями в хозяйственных и административных отделах, по возрасту 1922-28 годов.

Преподавателями были в званиях майора - подполковника; по тактике - полковник Кунавин, бывший еще в 1-ю мировую командиром роты.

Учиться предстояло всего год и поэтому, в основном, были спецдисциплины по военному хозяйству; огневой подготовки и строевых занятий не было.

Я вначале не вникал в учебу: не собирался стать офицером. Но случилось непредвиденное: после трех месяцев учебы поступила директива Генштаба - отчислить, кто проживал на оккупированной территории. Отчислялся, в основном 1928-26 годы, которым во время оккупации было по 14-15 лет. Нашли врага, и в училище - некомплект. Некомплект поубавила прибывшая группа из воздушной армии; из оставшихся - никаких отчислений. Мне и кое-кому еще пришлось, против своего желания, заканчивать учебу.

Город, когда я впервые оказался на его улицах, услышав русскую речь гражданского населения и песню: "хороши весной в саду цветочки" - показался мне прекрасным. Окружающее, плюс солнечная теплая погода, городской парк на острове реки Бира - явилось раем на земле.

 
 Гаврилов Гаврик, Верещагин Михаил

Радуга того состояния осталась навсегда со мной!

Были ситуации - диссонансы моему приподнятому, счастливому от встречи с родной землей, состоянию.

...С Гавриком идем по увольнительной в город. Впереди - девушки. Гаврик:
- Миша, посмотри, какие ножки у левой!
Во мне прерывается музыка возвышенного восприятия окружающего:
- Пошляк!
С негодованием ухожу от него, он догоняет, пытается объясниться и даже предположить, что скоро я сам пойму его.

...В следующее увольнение - один в городе; поравнялся с двумя девушками. Они о чем-то спросили. Идем рядом, настроение праздничной безмятежности. Оно, это настроение подпитывается и тем, что я иду с двумя феями.
И вдруг старшая грубым голосом:
- Дай закурить!
Я - с олимпа - в преисподнюю.

К тому же у мен я - некурящего и папирос-то нет. Останавливаюсь у киоска, покупаю сигареты даме и в ушах Гаврик: "Скоро сам будешь таким".

Гаврилов Гавриил был единственным, с которым я подружился в училище и длительное время поддерживал связь после. Он уроженец Амурской области, естественно хотел бы служить после училища там. Но Советская власть, как и нынешняя, не могла удовлетворить чью-то просьбу за здорово-живешь: "Езжай на Чукотку на три года, а потом - куда пожелаешь". Русский человек наивен!. Он честно отслужил три длинных года в ледяной трубе и ему дали "выбор" в пекло Туркмении: из минус 50 в плюс 50 - закаляйся, укрепляй здоровье!

После увольнения из армии, получаю от него письмо: "Сегодня - выходной, полдня стоял в очереди за пивом". После такого испытания прохладное пиво - блаженство, но где холодильники в то время? Последнее письмо от него я получил из Мары-Туркменской. В нем была фотография: он - капитан с бутузом на руках, а рядом жена - симпатичная полноватая дама. Надо отметить: в то время он был настоящим красивым русским мужчиной, а не современной лысой "сексой" неопределенного возраста.

НЕДАВНО РАЗЫСКАЛ СВОЕГО ДРУГА ЧЕРЕЗ ИНТЕРНЕТ: ЖИВЕТ В ХАБАРОВСКЕ, ПОЛКОВНИК В ОТСТАВКЕ. ДВА СЫНА - В ТАКОМ ЖЕ ЗВАНИИ.

Учеба в училище (после нашего первого выпуска курсы получили статус училища) была налажена безупречно. Начальником был требовательный и одновременно интеллигентный полковник Малинин. Преподавательский состав - под стать ему: выкладывался без халтуры.

Бытовые условия были, для того времени, весьма приличные. Например, столовая: столики на 4-х человек, всегда свежие белоснежные скатерти, аккуратно расставленные приборы. Официантки в накрахмаленных фартучках и "коронках". Блюда - вкусные и с известным разнообразием. После квантунской, конюшеобразной столовой с гаоляновой кашей - это было классно.

Субботние вечера отводились для танцев. Из города в наш спортзал приезжали, приходили сотни девушек. Какая-то часть курсантов уходила в город, особенно зимой, по льду, на ту сторону Биры; там был клуб двух фабрик: ткацкой и швейной. Прямо под нами, у подошвы сопки, располагалась колония малолетних преступников; в её тесном клубе кавалерами были наши курсанты, а стриженые мальчики - хозяева, в мышиной форме, усердно гудели на духовых танго-фоксы: для вальса или бальных, в тесном пыльном зальчике не хватало места. Вот где оправдалась бы нынешняя толкушка.

Не все курсанты умели танцевать; особенно те, кто служил за границей или на безлюдных Курилах. Я был таким неудачником и остро завидовал танцорам. По вечерам как-то самообучались - мне это помогало мало. Наконец, у нас появилась учительница - бывшая балерина, худенькая, подвижная старушка. Занятия проходили в спорт-зале. Репертуар - ассортимент: вальс, венский вальс, фокстроты - румба - линда, танго и полька, краковяк, яблочко и прочее. Затем бальные, только что входившие в моду: плавные - падекатр, падеграс, падезефир... и стремительно-шумная венгерка. С великим трудом я осилил вращательное движение вальса.

Боже - до чего же опростилась жизнь! Сейчас все головоломное разнообразие движений и сонм танцевальных имен, заменяет мошкариная толчея, без фамилии. В самом деле, зачем же столько разнообразия: в малолиричной польке искать еще какую-то "польку-бабочку". Нет бы, под африканское там-там: дрыг-дрыг.

...Под Новый 1949 год группа курсантов идет по по городу, без цели и места назначения. В ярко освещенном здании открывается дверь и нас затаскивают в зал: стоит елка, музыка. Присутствующие - особы женского пола разобрали курсантов. Я упирался - не умею, но пришлось - пошёл и пошло.

С того вечера стал ходить на "швейку". Нас, курсантов приходило 15-20, еще сержантов 5 - из МВД, двое-трое гражданских парней; остальные - сотня, полторы - дамы.

Наша увольнительная до 24-х; за полчаса до срока курсанты дружно разбирают шинели и танцы заканчиваются.

Шло время, продвигалась учеба.

...Занятия по тактике, ведет полковник Кунавин. Курсант, после вводной полковника, поплыл.
Кунавин вскакивает со стула и живо:
- Я дал вводную Тане (в группе авиаторов была одна девушка) - слева танки, ваше решение? Она не мямлила, как вы, а сразу выпалила: "Грудью пойду на врага!". Вот так - грудью, прямо сиськами.

Полковник, офицер старой выучки, сетовал, что сейчас нет настоящей офицерской выправки. "А почему нет: отменили ношение шпор и сабель. Раньше палаш не давал офицеру согнуться, иначе бы он волочился по земле. И офицер шел прямо, высоко подняв голову, твердым шагом, под звон шпор".

Перед сдачей экзаменов, после первого семестра, у меня разболелся зуб. Никогда такого не было, а тут боль, десну нарвало.

...Иду в санчасть. Врач- капитан:
- Дам направление в госпиталь, там подлечат.
- У меня завтра экзамен, вырвите его.
- Вообще-то у меня есть инструмент, видишь: нет кресла, обезболивающего нет.
- Но вырвать-то можете?
- Вырвать могу.
Я уже потом понял, что у него было авантюрное желание, а тут человек готов его удовлетворить.
- Садись на этот стул (венский), обхвати его руками сзади, как можно крепче. Сел, обхватил. Он огромными щипцами, без дезинфекции, лезет в рот и отрывает мне голову - так я интерпретировал внезапную раздирающую боль. Наконец, главная боль прервалась.
- На память. - Даёт мне совершенно здоровый зуб: воспалилась десна, а зуб не причем.

После семестра отличникам давали два-три дня отпуска. А куда отпускаться? Просто не ходить на занятия, гулять по сопке, съездить в город.

...Весна, цветут тюльпаны. У меня отпуск - хожу по зелени сопки. Солнце, нежный ветерок. Слышатся два голоса: женский и детский. Женский акцент и отдельные слова напоминают з накомое, родственное. Показывается бабушка с внучкой:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Вы откуда сюда приехали.
- К сыну, из Кировской области.

Сын её - начальник нашего училища - полковник Малинин. Земляки везде узнаются по "вятскому" говору.

Осенью, на месяц, ездили на уборку урожая, в совхоз "Партизан", под Благовещенск. Разгружали машины с зерном в элеватор; мешки таскали высоко, по сходням, в силосы.

Прошел год, начались выпускные экзамены.

Учился я шаляй-валяй, но раз пришлось заканчивать училище, то решил сдать экзамены прилично. И в конце-концов, только по явному недоразумению, у меня появилась одна четверка.

Согласно существовавшему положению, если в учебном заведении ускоренного курса присваивается звание младший лейтенант, то 10-ти процентам выпускников - лейтенант. Я был в этом списке. Нас одели в офицерскую форму, сшитую по индивидуальной мерке. Когда же, на построении, зачитали приказ: я оказался мл. лейтенантом. А произошло то, что политорганы забрали мою беспартийную звездочку для "актива". Только один курсант из не "актива" получил лейтенанта - у него были все пятерки. Училище закончили 170 человек, отсюда 17 лейтенантов. Кто они? В училище 2 отделения: 2 старшины, 2 парторга, 2 комсорга - 6 человеке. 9 - старшие групп, один отличник - 16 человек и кто-то еще, может из партбюро училища. Конечно же, большинство этих новоиспеченных лейтенантов профессионально были слабее младших. Но властным структурам и в советское время, а уж в нынешнее, тем более, нужны не просто СПЕЦИАЛИСТЫ, а специалисты - СВОИ. Квалификация близоруко подменяется преданностью; наш удел - технологический и социальный хвост.

Выпускной вечер проходил в доме офицеров; зрительный зал превратили в банкетный, на сцене что-то изображали приглашенные артисты. Выпускник мог привести с собой одного родного, знакомого, невесту. Я не остался белой вороной и пригласил комсорга швейной фабрики Тоню Ч. - партнершу по танцам в клубе.

Утро мне принесло некоторое огорчение: у меня пропали трофейные часы. Они являлись памятью о войне, но по-молодости я на пропажу махнул рукой. Позднее пожалел - надо было заявить: в то время это квалифицировалось как ЧП, а тогдашняя "СМЕРШ", без проволочек, вырыла бы часы - в считанный часы.

Перед выпуском - приказ: все распределяются по своим частям. Это меня огорошило: стоило огород городить, если ты, хотя и в новом качестве, снова окажешься в квантунской дыре. Тем более теперь, когда ты уже обрел животворную притягательность родной земли.

ЧТО ДЕЛАТЬ?!

...Вызывают в штаб. Сидит незнакомый полковник; перед ним мое личное дело.
- Мы предлагаем вам службу в десантных войсках?
В голове: "...десантные, десантные? может парашютисты, ну а мне все равно; вот учились авиаторы - что, их сейчас посадят за штурвал. Зачем начфину парашют?
- Я согласен.- Полковник, раскрывая личное дело:
- Придется прыгать с парашютом.- Я несколько, даже порядком, разочарован. Но: "на Квантун не поеду"!

Через день, получив отпускные, направление в часть, еду, почти после 6-летнего путешествия, в родные края.

Когда в 1943 году уходил в армию, у меня была семья: мама, братья; вместе с нами еще жила тетя с сыном - сестра отца - был дом. Сейчас нет ничего: ни дома, ни семьи. Два брата: Николай и Александр - в детском доме, в райцентре Опарино; младший - Алексей в доме малютки, город Лальск.

Поезд шел строго по расписанию. Внешне военной бедности на встречающихся станциях не ощущалось, но люди были одеты очень скудно. В Кирове пересел на поезд Москва - Воркута. Вагоны маленькие, деревянные, плохо отапливаемые. Поезд был, более чем, полупустым. Я обратил внимание, что паровоз отапливался не дровами, как раньше, а углем: заработали воркутинские шахты.

В вагоне ехали две девушки - выпускницы Воронежского сельхоз-техникума, в Нарьяр-Мар. Жительницы полустепного Воронежья - девушки смотрели в окно, тоскливо провожая глазами бесконечную ленту таежного леса, с редкими прогалинами разъездов. Обеспокоенные безлюдьем, спрашивали меня:

- Так и дальше будет?

- Будет ещё меньше жилья, да и леса, начнется тундра.

Приехал в Опарино. Через какое-то время пришел в детский дом, увидел изменившихся братьев: Николай учился в 7-м классе, Шура - в 1-м. В детдоме чувствовалась хозяйская рука и был относительный порядок. Встретился с директором Екатериной Шох. Она произвела хорошее впечатление; была видна забота о подопечных. О Николае отзывалась хорошо, о Шуре - более сдержанно.

Был план - съездить в Лальск, к младшему брату. Доехал до станции Луза. Лальск в 25-ти километрах от железной дороги. Была распутица (конец апреля) и транспорт туда не ходил. Ну, думаю 25 км - не расстояние, пойду. Вышел по грязи за границу станционного поселка. Открылась прямая, широкая просека, залитая красноватой жидкостью. Шагаю, грязь в полсапога. Но она оказалась вязкой до такой степени, что было невозможно идти: с трудом вытаскиваешь ноги при каждом шаге. В канаве вода со льдом, за канавой - болото. Осилив метров триста и поняв бессмысленность борьбы, вернулся на станцию. Опять Опарино.

Надо идти в Волмангу, где тогда жили: бабушка, две тети, двоюродные братья и сестры. 85 километров, давно нехоженого, пешего пути. Здесь то же: кроме почты верхом, никто не ездит, но идти все же можно. В первый день я прошел половину пути, до Крестов; там ночевал. Утром поднимался трудно: вчерашняя дорога поломала как следует.

Пошел. Во второй половине дня дошел до последнего от нашей деревни поселка - лесопункт Трубишник. Раньше здесь жила моя несчастная тетя Катя. Обитаемыми были два дома.

Небо как-то потемнело, хотя до сумерек ещё оставалось время. Зашел в один дом - Скопины. Перед войной я с их детьми учился в школе. Сын Иван, после 6-го класса в 1941 году ушел на войну. Он был 1923 года рождения, погиб.

Я порядочно устал, чувствовал - идти, оставшиеся 17 километров, будет трудно. Но какая-то сила гнала меня: поскорее увидеть родные места.

Хозяева: - Куда, на ночь-то глядя, - но их забота обо мне - мимо ушей.

....Вышел; небо хмурое. На дороге жидкая грязь в 100-200 мм, но идти можно. "Часов пять хода и я - у тети Матрены, в Сухиных". Прошел с километр; полетели снежинки и вот уже идет густой тяжелый снег. Похолодало: грязь загустела и стала скользкой; делая шаг, опасаешься полететь в снегогрязную мешанину. Мысль (здравая): "вернуться бы, отступить". Да и отступил бы в других обстоятельствах, а тут душа, вопреки логике, рвется: "Домой. домой"! Хотя "домой" - дома, семьи давно уже и нет.
Наступила ночь. Устало бреду, при каждом шаге ноги едут в стороны. Но выпавший снег принес и пользу: в темноте видна полоса дороги. Где-то к полуночи вышел к Ончуровскому участку, перешёл речку Шурыговку. Знаю, что здесь должна быть повертка к моему родному хутору. И тут я совершил вторую ошибку. Мне бы идти и идти по светлой полосе широкой дороги и через четыре километра - Волманга. А мне захотелось через родной хутор пройти к бабушке, в деревню Телегинская или в Сухинскую, к тете Матрене. Дорога туда - тропа малохоженая, да и ночь.
Память нашла еле заметную в темноте прогалинку - тропинку к хутору. А может это и не она - иду с сомнением. Тяжело перехожу через не растаявшие целики снега. Открылась полянка хутора - правильно иду! Повеселело, осталось немного: небольшой перелесок и поле колхоза. Ноги еле двигаются. На поле снег; в сторону деревни бабушки просматривается санный путь, к тете Матрене - через поле. Меня тянет к тете: её деревня ближе к моей - Скрябинской.
Свернул с дороги на снежный наст, он не держит: с трудом вызволяю ногу и проваливаюсь другой. Выбиваюсь из сил, хочется лечь, отдохнуть. Но в мозгу тревога: "ляжешь - не встанешь!" А вот и санная дорога: еще голова в непроходимом поле, а ноги уже чувствуют твердость торного пути. Спадает тревожная напряженность, но натруженные ноги идут на пределе. Этот последний километр нормальной в общем-то дороги, я шел долго, маленькими шажками.
Наконец - деревня: пять неясных бугров в ночи. Прошел один дом, второй, третий - тети. Зашел во двор, не закрытый на засов: кого бояться; эвакуированные и те уже давно уехали. Сени закрыты изнутри, стучу. Представляю состояние тети: кто-то под утро стучится - невероятно: "а может Макар..." ?
Испуганный голос:
- Кто?
- Я.
Она сразу открыла. Я зашел в избу. Сел на стул и тут силы окончательно покинули меня. Она меня раздела, сняла сапоги с набившимся снегом и мерзлыми портянками. Постелила на полу, я перевалился со стула на постель и проспал - проотдыхал, не поднимаясь, больше двух суток.

У тети было трое детей; как они пережили войну - одному богу известно. Но и в 1949 году было голодно. А ещё, сразу после войны у них пала корова - главная кормилица любой деревенской семьи. Наша корова, после смерти мамы и отправки братьев в детдом, была определена в колхозное стадо. Тетя мне написала об этом; я выслал доверенность, по которой ей отдали нашу Красулю.

Меня поразила жалкая жизнь деревни на четвертом году после войны и, будучи уже в части, написал письмо в ЦК о жизни колхозников: раздетых, разутых и голодных. В качестве примера описал семью тети.

Думаете оно пропало, это письмо, какого-то младшего офицера с Дальнего Востока, о жизни людей маленькой северной деревушки. Или меня вызвали в Политотдел и начали "воспитывать", или в СМЕРШ- пугать. Ничего подобного, молодые мои современники: говоря о нашем времени, вас, мягко говоря, дезориентируют.

В то время в стране была ВЛАСТЬ, которой подчинялись и прежде всего, не было своеволия чиновников. Мое письмо переслали в Обком и оттуда - ответ. Конечно, ответ немного лукавый, но формально - правильно. Первый секретарь Кировского обкома объяснил ЦК, а заодно и мне: почему вдова солдата с 3-мя детьми, так плохо живет. А потому, что её почти взрослая 13-летняя дочь, вместо того, чтобы работать в колхозе, живет в няньках в райцентре.

Прошедшая война еще долго тянула соки из народа и со временем я принял обкомовский ответ.

Но к хронике.

Когда я отлежался и смог стать на ноги, отправился к двоюродному брату Киселеву Трофиму, в Волмангу. Он, после ранения, пришел домой в 1943 году и жил с женой Марией в доме её дяди. Мария работала продавцом в магазине, в котором почти ничего не было. Трофим занимал должность уполномоченного министерства заготовок, как сейчас говорят "курировал" налоги.

Был субботний банный день. В связи с этим я наблюдал необычное, но в тех местах нередко встречающееся, явление. В баню, кроме меня и Трофима, ходил знакомый лесник 65-летний Виктор Е., живший несколько дней у Трофима. Мы пришли раньше его; немного погодя, в комнату неспешным шагом входит Виктор- босой, с валенками подмышкой.
- Зачем он снял валенки в сенях? - спрашиваю у Трофима.
- Да нет, он из бани ходит босиком в любое время.
Сейчас в огороде земля мерзлая и кое где лежит снег. Услышав мой вопрос, Виктор:
- А зачем это я буду валенки мочить. В бане так напарился, что босиком могу дойти и до Мысьян (деревня в 3- километрах).

Время было перед 1-м Мая. Местная интеллигенция: учителя, фельдшер, Трофим с Марией и кое-кто ещё, человек 15, устраивали вечер. Из музыки была гармонь, на которой играл Трофим. Из танцующих кавалеров был один - в новенькой офицерской форме. Из-за выпитого я потерял ориентацию, но, в конце-концов, оказался у брата.

Пожив у Трофима, я отправился в Деревню Телегинская, к бабушке. Бабушка жила с невесткой - женой сына, внучкой и внуком. Встретила меня - сына единственной своей дочери, которой уже не было среди живущих, сочетанием слез и радостного изумления. Сухими пальцами трогала мои галифе: - Сукно-то, поди, дорогое?

Мне до сих пор непонятно: почему я тетям и бабушке не оставил сколько-нибудь денег? Они ведь так нуждались. Хотел чего-то купить, в магазине ничего не было. В следующий приезд я бабушке дал деньги и увидел её изумленно-довольный взгляд.

Побывал в своей деревне - Скрябинской; в ней никто уже не жил, но дома ещё стояли и в одной конюшне находились колхозные коровы. Грустно было ходить возле дома, где прошла большая часть детства. В огороде сохранилась береза, под которой когда-то, после болезни, я так остро почувствовал радость жизни. Так же журчал ручеёк в конце огорода, но он был каким-то невзрачным и чужим: не было широкой доски, с которой зачерпывали воду, да и омуток заилился и почти исчез. Бани не было - видно её употребили на дрова. Царящие вокруг тлен и запустение безжалостно-остро напомнили о потерях и лишениях, властно выпроваживали в новый этап жизни.

Последнюю ночь я провел в доме бабушки. Утром она дала мешочек с едой: до станции идти два дня, а поесть по дороге негде. Пошел через свой хутор. Утро было солнечным, теплым. Я шел с шинелью на одной руке и узелком в другой. Перейдя поле и зайдя в березняк, который начал выпускать листочки, но был ещё лиловым, я почувствовал неудобство, из-за занятости обеих рук. Что же это: все восемьдесят с лишним километров, я так и пойду, с узелком в руках. Вместо того, чтобы все из узелка разместить в карманах шинели, развязал мешочек, съел половину крутых яиц и одну плюшку: есть не хотелось, только что позавтракал. Остальное беспечно оставил под березкой, о чем пожалел уже вечером.

В Д В,     М А Н З О В К А

Опарино. Поезд на Киров. Затем Москва - Владивосток. Мое назначение: Приморский край, станция Манзовка, 37-й воздушно- десантный корпус, куда и прибыл в конце мая. Был назначен на должность делопроизводителя-казначея полевой хлебопекарни 13-й Воздушно- десантной дивизии. Нас, вновь прибывших офицеров, принял начальник штаба дивизии полковник Т, много разглагольствовавший о том, что мы теперь качественно отличаемся от своего прежнего сержантского положения: в службе и быту должны подавать пример своим подчиненным; особенно напирал на моральный облик офицера.

Позднее выяснилось - его моральное поведение не было безупречным.

Гарнизон расквартирования 13-й дивизии находился в 8-ми километрах от станции Манзовка. Тут же был штаб 37-го корпуса с корпусными частями управления. Полевая хлебопекарня была развернута - функционировала. Штат порядка 30-ти человек рядового и сержантского состава и трех офицеров: начальник, зам. по политчасти и делопроизводитель-казначей. В мои обязанности входило:
1) Оформление документов на отпуск хлеба частям,
2) Ведение финансов: выплата денежного довольствия и оплата счетов хоз. деятельности.
На финансовом довольствии у меня еще были три небольшие части дивизии: авторота, автошкола и медико-санитарная рота. Мой оклад составлял 1300 рублей, плюс 300 квартирных. Младшим, тем более холостым офицерам, жилье не предоставлялось. Обмундирование, питание было бесплатным. Рабочее место - канцелярия располагалась в небольшой комнате, где стоял мой стол, сейф и стол начальника.

Жил в частном доме, со своим сокурсником по училищу. За четыре года службы в ВДВ, в двух гарнизонах, проживал на семи квартирах. Плата за жилье была всего 100 руб.

Материально офицеры того времени, обеспечены были неплохо; в целом лучше, чем граждане страны.

Парашютно-десантную подготовку у нас вел начальник парашютно-десантной службы (ПДС) учебного батальона капитан К. Со мной никто не занимался, я не видел ни одного наставления по ПДС и за все четыре года - ни одного изображения парашюта, а до первого прыжка и в натуре. Примерно через месяц после моего прибытия в часть, приказ по дивизии: "Завтра прыжки". Пришел капитан К. Узнав, что есть один новичок, подвел меня к тренажерному столику, велел подняться на него, сложить ноги вместе и спрыгнуть. На этом моя предпрыжковая подготовка закончилась.

  Старшина Николай Ткаченко,
слева - солдат Хальзов.

Парашюты укладывают перед прыжками сами, вдвоем, на брезентовом "столе". Я укладывал со старшиной части Николаем Ткаченко. Укладывал он, я помогал. У него к этому времени было порядка 70 прыжков.

Остаток дня и ночь прошли с некоторым беспокойством. Утром на машинах поехали на Черниговский аэродром, в 30 км от Манзовки. Мне пришлось прыгать сразу с самолета. Из офицеров части я был один. Сейчас я уже не помню, проходил ли предпрыжковое медосвидетельствование; обычно перед прыжком измеряется давление.

...В комбинезонах, шлемах, с парашютами: на спине основной, на груди запасной, мы сидим на приполосной траве. Приходит капитан К., строимся в шеренгу; он проверяет ножные обхваты. Строимся в колонну по-два - так будем стоять в самолете. Капитан :
- Ты - первый раз , становись первым.
Я думаю: "Лучше бы не первым".
Заходим в самолет, накидываем карабин вытяжного фала на трос. Ещё до взлета , Николай - мне:
- Будет длинный сигнал, не смотрите вниз, сразу прыгайте, так как сигнал "Пошёл" - короткие гудки, последует тут же.
Взревели двигатели, самолет с дрожью побежал и через минуту мы в воздухе. (У меня это первый полет и сразу с "Песней") В другом ряду вижу солдата М. - "отказника", в последний момент кричащего: "Мама"! В голове: "Услышу крик М. и сам не прыгну". В ожидании прыжка лица напряжены волнением, бледные.
"Пииии"- дверь распахивается; задирая голову, смотрю на горизонт и тут: "Пи. Пи, Пи...". С первыми "ПИ, ПИ" шагаю в пустоту: "Ох!"
Поток воздуха вырывает из салона; завертело, закрутило, рывок и повис. Из нервно-напряженной неизвестности скачком в блаженное состояние восторга и покоя:
"Я ПРЫГНУЛ"!

Минуту тому назад, стоящие с напряженно-застывшими лицами взрослые люди, вмиг превращаются в весело-шаловливых детей, радостно перекликающимися между собой.

...Находясь в состоянии эйфории от произошедшего, не осознавая, что прыжок не закончен, забываю о земле. Между тем, она летит на меня со скоростью 5 метров в секунду. Увидев быстро растущие её подробности, смыкаю и чуточку подгибаю ноги. Жду встречи, но энергичный толчок приходит неожиданно. Вот теперь все в порядке!

Между прочим, на этот раз нашел в себе силы и прыгнул "отказник" М. Дальше продолжал прыгать со всеми.

Прыжки с парашютом?! В жизни я слышал много бравады о легкости их и спокойном рассуждении некоторых людей. Моя невеликая собственная практика и наблюдение во время прыжков, говорит о другом, а услышанная бравада является хвастовством или нервной реакцией на пережитое. После первого прыжка, придя на квартиру и умываясь на улице, заметил пристальный хозяйкин взгляд:
- Миша, это что у вас?
И тут я сам увидел кровоподтеки на груди и подмышками - последствия динамического удара. Они приобретались при прыжках с парашютом ПДТ-1 (парашют десантно-тренировочный). Из-за напряженно-тревожного ожидания прыжка и наступающей после его эйфории, динамический удар не воспринимается.

В 1950 году получили принципиально новый парашют ПД-47, который снабжен чехлом для купола, увеличивающим время, а следовательно и плавность раскрытия - гасящим динамический удар. Этот парашют исключает такую травму в воздухе, как возможный перелом бедра при неравномерно натянутых ножных обхватах ПДТ-1.
За четыре года службы в ВДВ я сделал 21 прыжок; больше половины - с аэростата. Штабным офицерам были обязательны 4 прыжка в год.

За прыжки платили какие-то деньги, но заметно их мог иметь строевой офицер, регулярно прыгавший и имеющий в активе не менее 100 прыжков или инструктор: им платили по 100 рублей. Но, думаю, что ради заработка прыгали немногие.
Вначале мы прыгали с ЛИ-2 - 12-13 человек; потом с ИЛ-12 - 25 человек.

Что запомнилось из времени службы в ВДВ, связанное с прыжками?

...Ночной прыжок. Психологически ночью легче покинуть самолет. Но почему нет динамического удара и я продолжаю опускаться с большой скоростью?! Поднимаю глаза (небо светлее земли и силуэт купола ясно виден) и вижу: вместо квадрата какой-то валик.
По телу - всполохи тревоги. Первая мысль: дернуть кольцо запасного. Но интуиция: это опасно. (меня не инструктировали, но действительно запасной купол может влететь в основной и тогда уже всё - "гаснут" оба).
У меня купол перехлестнут стропами - "глубокий перехлест". Нащупываю стропу, перехватившую купол: "вот бы её перерезать". А чем?(Ножи не давали; думаю - это безответственность капитана К.)
Взялся за стропы обеими руками, начал их раздирать. Закрутило и я повис: купол наполнился! Смотрю: внизу подо мной светлая полоса- речка. Думаю: "Вымокну, но зато мягко приземлюсь". И вдруг - как приложусь - искры из глаз: это была грунтовая дорога. Наступает двойственное состояние: испуг от пережитого и покой - все позади, остается сильнейшая усталость. Слышу крики:
- Лейтенант разбился! - Ребята видели, как я быстро ушел вниз. Мне не хочется говорить, подниматься: я лежу, мне спокойно, я весь расслабился. Наконец тихо выдавливаю:
- Я здесь.
Подбегают солдаты, старшина и помогают мне собрать парашют.

...Укладываю парашют со старшиной: он главный, я - на подхвате. В какой-то момент мне показалось, что он неправильно заправил змейку строп. Из-за ложного стыда - показать свои опасения, я ничего ему не сказал; вопрос не прояснился. Вечером вспомнилось: завтра 13-е число. Выстраиваемся для проверки - нас 13 человек. И помню - это мой 13-й прыжок. Волнуюсь больше обычного. Прыгнул, нет динамического удара: "ну попал" и глаза вверх. Чудесное видение: большой "полный" купол и запоздалое осознание плавности спуска. Таким был мой первый прыжок на ПД-47.
Позднее я сказал старшине о своих сомнениях при укладке, не уточняя о цифре 13. "Ну что сразу-то не сказал; поменялись бы парашютами и все дела" - был ответ.

...Прыгаю со штабом дивизии. Напротив стоит нач. штаба дивизии полковник Т. Фронтовик, бывший нач. разведки; думаю у него немало и прыжков. Но... держит в руках перчатку и не знает куда ее пристроить: правая рука должна быть без перчатки, чтобы вырвать, в случае чего, кольцо запасного. Подзывает выпускающего:
- Товарищ старшина...
Тот сразу врубается, берет перчатку:
- Сюда, товарищ полковник и засовывает под резинку.

Прыжки с аэростата фактически более безопасные, но психологически более тяжелые, во всяком случае для меня. Легкая плетеная корзина закреплена на тросах к аэростату. Он соединен тросом с лебедкой, опускающей его вниз. Корзина высотой по пояс и вмещает 4-х десантников. Если аэростат свежезаправленный газом, то на откидное сидение размещается ещё один десантник. Пятый сидит вне корзины, в корзине у него только ноги - это "плацкарта".

...Я вхожу в корзину. Инструктор - выпускающий указывает мне на "плацкарту". Держась за борт корзины, выставляю заднюю часть с парашютом наружу и сажусь на хлипенькую откидную дощечку. Справа и слева, по бортам усаживаются три десантника и инструктор.
Колбаса аэростата реет в голубизне неба, над нашими головами. Звучит команда и аэростат резво устремляется ввысь, увлекая за собой корзину с живым товаром. Меня прижимает к сиденью , земля уходит: все на ней уменьшается и наконец видишь "план".
Небольшой толчок - мы на месте. Инструктор открывает дверцу и первый десантник встает на порожек, выступающий из корзины небольшим язычком.
Я прыгаю последним; встаю и нетвердыми шагами иду на порожек, стараясь не смотреть под ноги - там бездна.
Команда: - Пошел! и "солдатиком" - к земле. Сердце подкатывает к горлу, шуршащий хлопок и повис. Напряжение спадает и хотя спуск на землю, душа на "седьмом небе".

Второй прыжок в этот же день проходит значительно легче.

...Прыжки с аэростата. Прыгают офицеры штаба дивизии. Среди них, только что прибывший, новый командир дивизии полковник Мадатян. Он из академии, не десантник. Высокий, симпатичный армянин, с неторопливой, с акцентом, речью. В какой-то момент полковник размещается в корзине. Поднялись. С небольшими промежутками летят вниз маленькие человечки и через секунды над ними цветками вспыхивает желтоватый перкаль парашютов. Смотрим: один, два, а третий? Нет третьего. Сигнал: "спускайте". Корзина на земле; из неё выходит полковник В принципе-то понятно, в чем дело.
К корзине поспешил нач. ПДС майор Хантеев. Полковник ему:
- Я поднимался посмотреть. И тут же собирается снова сесть в корзину. Майор:
- Товарищ полковник, отдохните, в следующий заход.
Но полковник решителен, он - командир.
Поднимаются.
Офицеры с сомнением смотрят вверх. Но, - один, два, три. Полковник собрался и прыгнул, и его авторитет не только не прогнулся, а наоборот.
Овладеть собой в стрессовой ситуации - непросто.

К сожалению, судьба полковника Мадатяна сложилась трагически. Должность командира дивизии генеральская и ему было присвоено звание генерал-майора, но не суждено было одеть генеральскую форму с большой звездой на золотых погонах.

...Были минометные стрельбы. На наблюдательном пункте стояло несколько офицеров, в том числе командир дивизии и нач. артиллерии полковник И.
Мины, шелестя, пролетали почти над наблюдательным пунктом и разрывались в районе мишеней. Вдруг одна мина легла недалеко от стоящих офицецеров, разрыв - полковник М. упал. Никто больше не задет; у полковника И. пробита пола шинели, а генерал М. убит.

Назначение на должность командира дивизии утверждалось Правительством. Из Москвы приезжали комиссии. Из злополучного миномета велась, при разных условиях, многочасовая стрельба, но ни одна из мин не легла сколь нибудь близко к роковой черте.

Повидимому, сама мина была с бракованным зарядом.

Правительство Армении потребовало доставку тела на родину, но якобы не нашлось сопровождающих из-за боязни мести "кавказцев". Думаю - это из области слухов. Не слухи другое: молодая жена, с которой у М. не было регистрации, не имела права на пенсию и среди офицеров для неё собрали деньги, чтобы она могла уехать из гарнизона, так как квартира должна быть освобождена для нового командира дивизии. Новый не замедлил появиться - полковник-десантник.

За четыре года моей службы в ВДВ, в дивизии бы три командира: генерал-майор - Герой и два полковника. Я побывал на личном приеме, не по своей воле, у всех трех. Полковники были умнее и человечнее: у генерала В. самым убедительным аргументом был мат.

В ходе прыжков бывало немало несчастных случаев, заканчивающимися гибелью или серьезными травмами, после которых уже не до прыжков.

Из рассказа очевидца.

"...Выпускающий офицер снял свой лётный парашют и положил в хвост самолета: полдня ходить по салону с мешком - надоедает. Во время выброса выпускающий стоит у двери и смотрит за покидающими самолет; в основном за правильным положением выпускного фала.
Солдат замешкался, а потом и вовсе встал в двери, схватившись за борта проёма. Офицер коленом выдавливает его, но у отказника от ужаса силы удесятеряются. Инструктор входит в раж и, наконец отказник, обессилев, отпускает одну руку.
Инструктор разжимает пальцы второй руки и когда это удается, солдат, в последний момент, железной хваткой впивается в комбинезон инструктора и они вместе высасываются воздушным потоком и тут же разбрасываются в разные стороны. Солдат молча висит под куполом и страх его оставил.
Инструктор же, камнем падая, сознает свою обреченность и прощается с остающимися последним нечеловеческим криком."

Раньше существовало полуофициальное положение: силой помогать оробевшим солдатам покинуть самолет. Потом был приказ: не вступать в борьбу с отказником, а выпускающему не снимать парашют.

 
 Петр Малыхин

Ещё об одном происшествии с десантниками мне, в один из своих приездов в Москву, рассказал Петя Малыхин.

...Командир корпуса генерал Маргелов был в отпуске или в командировке; за него оставался нач. штаба полковник Р., который ожидал генеральское звание. Начались учения; площадку десантирования осмотрели с воздуха: она была обширной и ровной. Десантная группа составляла несколько сотен. Десант на учениях непрерывный: самолеты идут параллельным курсом, в считанные минуты - все в воздухе. В момент десантирования неожиданно усилился ветер и к вертикальной скорости снижения прибавилась горизонтальная составляющая. Многие десантники остались лежать. Оказалось: площадка приземления - болото с замерзшими кочками. Десантники были травмированы.

ИО командира корпуса полковника Р. обвинили в ненадлежащей проверке площадки и ему грозил суд военного трибунала. Но учли его участие в войне и многочисленные награды: вместо генеральского звания - увольнение в запас.

Парашютный прыжок - жесткое испытание: является одним из сильных экстремальных моментов для человека. Это как бы тест на мужество. Я, побывавший на войне, считал себя трусоватым, но после первого же прыжка, почувствовал срединное положение.

Сейчас есть много способов утихомирить нервы при лихорадочном ожидании стрессовых ситуаций. Раньше мы этих средств не имели, кроме алкоголя. Наверное некоторые "принимали", но я и мои знакомые, насколько я знаю, из соображений безопасности, этим не занимались. Вот после прыжков и в разное другое время расслаблялись по полной программе.

Ни война, ни предыдущая служба на Квантуне, при тоскливом ожидании свидания с Родиной, ничто не привлекало меня к алкоголю, хотя многие мои сослуживцы находили в нем известное утешение. В десантной части, после первых же прыжков, выпивки 2-3 раза в неделю стали обычными, а иногда и обильными.

Стрессу, при совершении прыжка, подвергаются все нормальные люди. Наш начальник ПДС майор Хантеев, всегда сурово следивший на прыжковой площадке за соблюдением правил, говорил:
- Я имею 600 прыжков, но при очередном, когда встаю на порожек гондолы, всегда вспоминаю, что у меня дома жена и двое детей.

Вечерами мы, офицеры-холостяки ходили на танцы в свой клуб, летом - в сад; часто ездили в дом железнодорожника, на станцию. Обратно, где-то в 1-м часу ночи не всегда подвертывалась машина и 8 км шли пешком. Иногда подъезжали на поезде. Как это было? Ветка на Хорол проходила в полутора километра от нашего гарнизона. В первом часу туда шел пассажирский поезд. Мы ехали в тамбуре вагона и напротив гарнизона, на подъеме, когда поезд замедлял ход, прыгали. Однажды осенью, темной ночью, поезд не очень сбавил ход - я здорово ударился при спрыгивании и не отыскав свалившуюся фуражку, поковылял на скупо светившиеся гарнизонные огоньки.

После прыжков часто выпивали в чайной, за воротами гарнизона. Надо сказать, что в то время водка или вино в дальневосточной части страны продавались не везде - был спирт. Иногда в чайную привозили пиво в бочках; я его не пил. Когда оно было - чайная забивалась офицерами, сидящими часами.

...Однажды лейтенант Мохов позвал меня и ещё одного товарища:
- Пойдем в чайную, сегодня будет пиво.
Пришли, подождали, М. официантке:
- Сорок кружек!
Сколько она принесла? Может не все сорок. Ну я выпил кружки три, товарищ - кружек 5 , Мохов, выходит, все оставшиеся?.
Вот это реклама! А не то, что сейчас по телевизору.

Частных машин тогда, практически не было, а была мода на мотоциклы. Я решил приобрести железного коня. Знакомый старшина-сверхсрочник, работавший на автобазе:
- Давай, я тебе устрою "Харлей" с новым двигателем.
Тогда снимались с вооружения американские мотоциклы. Я, ничего не понимавший в технике и видя ярко раскрашенные "ИЖ", "Москву", отказался от "Харлея", поехал в Ворошиловск-Уссурийский и за 3400 руб. купил "Москву", мощностью 1,25 л.с.

До этого я не садился ни за какой руль и когда, зашедший ко мне знакомый старший лейтенант К., увидав сверкающую "Москву", предложил: -" Дай, я его обкатаю!" - то я легкомысленно вручил ему ключ.

Проходит час, другой, вечер - мотоцикла нет. Ложусь спать. Утром смотрю в окно - конь стоит. Выхожу и вижу: вместо блестящей, гордой машины - заляпанное грязью, с понурой головой - фара свернута, стекло разбито - издохшее железное животное. Издохшее в прямом смысле - не заводится, так как электрооборудование, находящееся в фаре, смято, разорвано.

Позвонил в автобазу (она была у меня на денежном довольствии) - через несколько дней подремонтировали.

Как незадачливо началась жизнь моего мотоцикла, так и продолжилась: его уродовали, он уродовал. За какой-то год мотоцикл принес мне и моим товарищам столько происшествий, что я года через полтора с большим облегчением от него избавился.

А что было.

...Я живу в фанзе Гены Сибгатуллина. Выходной день. У фанзы небольшой огородик, обнесенный колючей проволокой. Я вожусь с мотоциклом, собираясь куда-то поехать. Гена просит прокатиться. Инструктирую его. Он садиться за руль, резко отпускает сцепление и на приличной скорости въезжает в колючку: руки ободраны, китель и брюки прохудились. На восточном лице жены Гали - брови домиком - осуждение и жалость. Я не могу скрыть улыбку.

...Еду в Черниговку - 30 километров, в банк. Благодатный солнечный день. Мотоцикл весело тарахтит. Дорога гравийная, для мотоцикла - не разгонишься. Возле канавы узкая пешеходная тропинка - поеду там. Расстояние между щебенкой и канавой полметра, но тут не тряско и я добавляю скорость. Хорошо!
Выжимаю все 70. И вдруг меня обливает жаром: мотоцикл рванул в канаву. Инерция срывает с сиденья - лечу по канаве. Лежу, боль в ноге, но вроде жив. Слышу гул мотора и прерывающийся женский крик:
- Убился! Убился!
Поднимаюсь: в теле боль, в разорванной штанине выше колена, сочится кровью удлиненная ранка. Мотоцикл стоит на руле и седле - вниз "головой" и яростно крутится заднее колесо.
У канавы несколько охающих женщин; они работали в поле.

 
 Чмищук Николай

Мотоцикл не был зарегистрирован, без номера, а я - без прав. У нас на дорогах ГАИ не было; в Черниговке - райцентре меня однажды остановили и я туда на мотоцикле не стал ездить. А когда была надобность в поездке, мотоцикл оставлял на станции, у одного деда, а в Черниговку ехал поездом.

...Живу на новой квартире, с двумя своими товарищами: Женей Ляпиным и сокурсником Колей Чмищук. В воскресенье обедаем дома. Коля сидит напротив меня. Я чувствую какое-то изменение в его облике, наконец понимаю: у него нет переднего зуба.
- Коля, а где ты зуб оставил?
Он улыбается и отсутствующий зуб совершенно искажает его лицо. Я пытаю его - в ответ смех. Наконец признание:
- Я не послушался тебя, не оставил мотоцикл у деда; поехал в Черниговку, в одном месте навернулся и выбил зуб.

Осенью 1949 года я, вместе с Женей Ляпиным, пошел в вечернюю школу. Поучился ровно две недели. Школа была недалеко от гарнизонного сада. Сидишь на уроке, а в саду на танцплощадке музыка и в голове вместо урока: "Я кабалил 6 лет и снова она? Даешь свободу и танцы!"
Женя продолжал учиться и в 1952 году поступил в Академию им. Жуковского. По приезде в 1953 году в Москву, я сразу, по беспечности, не встретился с ним.
А потом работа и учеба меня заперли на долгие годы так, что та школьная кабала 1949 года предстала детским лепетом.

...Однажды, заводя мотоцикл, показалось, что из под прокладки головки цилиндра пробивает дымок. Ну и что! Взял ключ, думаю: подверну гайку и уплотнение восстановится. Поворачиваю и вдруг -"хруп" и гайка осталась в ключе вместе с концом шпильки?! Меня обдало удушливым теплом непоправимости случившегося.
Дымить стало больше. Сгоряча в голову стукает "здравая" мысль: завернуть оставшиеся три посильнее и порядок. Один повернул, другой, а последний опять "хруп"!
Тоскливо обозреваю дело рук своих: "Прощай мотоцикл"! Моя дремучая техническая неграмотность вообразила, что цилиндр и лопнувшая шпилька - неразъемная деталь.
Утром обреченно звоню в рембазу.
- Привозите!
Через день, железный конь, радостно пофыркав, громко заржал. Тут бы мне и поуспокоиться - вроде бы научился. Не тут-то было!

...Еду на речку, по дороге на Ворошилов-Уссурийский. Приехал. Начал раздеваться, чтобы залезть в речку - смыть пот и пыль знойного дня, но взгляд уставился на заднее колесо: покосился штуцер, может вырвать камеру, надо исправить. Купание побоку, монтажка в руке - за работу. Это делаю впервые, не сомневаясь в своей квалификации. Возился долго: тугую покрышку, снял с большим трудом, подковыривая и выворачивая монтиркой её края, повернул камеру, штуцер на месте.
После монтажа камера не держит воздух? Подозревая неладное, лихорадочно размонтировал колесо, вынул камеру и ... обомлел - 7 проколов!

...Вернувшись попутной машиной и узнав, что на рембазе камеру завулканизируют, позвал сержанта В.
- Отнеси камеру на рембазу.
Он взял ушел. Через полчаса приходит в канцелярию. У меня в голове: "Как быстро".
- Товарищ лейтенант вы не брали камеру?.

Короче: камеру свистнули с подоконника столовой, где она ждала, пока сержант В. покушает. Эта пропажа стала последним звеном в мотоциклетной эпопее; думаю, что она благодатно отразилась на дальнейшей моей службе без персональной техники. Конечно, после пропажи были попытки реанимировать железного "друга": поиск камеры своей - без толку, поиск новой камеры - Ворошилов, Москва, Хабаровск - не было их. Затем ещё езда без камеры, на покрышке, набитой хозяйкиной фуфайкой. Но в конце концов, от мини-техники сюрпризов стало перебор - сбагрил её старшине-сверхсрочнику за смешные деньги.

С этим мотоциклом был связан ещё один, неординарный, случай. Наша часть - полевая хлебопекарня была в подчинении начальника тыла дивизии полковника Баусова. Это был немолодой, седой служака, живший в гарнизоне без семьи; жена и дочь проживали в Ленинграде. Как-то старшина Ткаченко говорит:
-Был полковник Баусов., увидел ваш мотоцикл и пробормотал: "понаехали эти завделы и уже понакупили мотоциклы".
Я понял это: меня подозревают в каких-то материальных махинациях.

...Сижу в своей конторе. Входит полковник, что-то спрашивает меня. Я вспоминаю разговор со старшиной и грубо отвечаю. Полковник пытается своего подчиненного поставить на место. Внутри у меня вскипает и я брякаю:
- Иди ты на ...!
Побледнев от моей наглости, полковник выскакивает на улицу, в "Виллис" и уезжает.
Через час из штаба дивизии приходит посыльный и вручает мне записку об арестовании: пять суток гауптвахты.

Офицеров не сажали на гауптвахту: был домашний арест, но тут, где-то кто-то поменялся в верхах и на тебе - офицерская губа. Наша, для офицеров нашего гарнизона, отсидка была в Ворошилове-Уссурийском, в 70 километрах от Манзовки.

...Я приехал на гауптвахту. Нач. губы, огромный младший лейтенант, определил в камеру. Знакомлюсь с "зеками". Старший лейтенант - артиллерист, служивший раньше на Квантуне, на губе не впервые. Пытаю:
- Нельзя ли пораньше отсюда?
- Давай деньги.
Он заказывает водку и через некоторое время мы с ним сидим в конторке нач. губы. Мне отмечают отсидку :
- Не показывайся раньше срока в гарнизоне.

Выйдя из заточения, разыскиваю своего двоюродного брата- Киселева Мишу, который здесь служит. С ним мы не виделись с 1943 года. Он - солдат, отпрашивается в увольнение и мы сидим в ресторане, вспоминая родину.

Вечером возвращаюсь в Манзовку и живу у знакомых до окончания срока ареста.

...Еду в Черниговку на автобусе. Около приоткрытой двери стоит девушка с миловидным тонким лицом; встречный ветерок перебирает светлые волосы.

...Приехал на танцы в дом железнодорожника. Вижу девушку из автобуса, танцую с ней и провожаю домой. Валя Стукалова, живет с родителями в маленьком собственной доме. Работает кассиром на электростанции.

Мы стали встречаться. Однажды сидим в сенях, из комнаты послышался детский голос. Она: " это племянники". На вопрос о возрасте, сказала, что 1925 года рождения.
Я нашел маленькую комнату около гарнизона; она перебралась ко мне. У нас были хорошие отношения, но что-то меня настораживало и не давало мне окончательно связать с ней свою жизнь.
Как-то посмотрел её паспорт: год рождения 1923? В связи с этой ложью была первая размолвка. Потом узнаю: у неё двое сыновей; она вдова летчика, погибшего в войне с Японией. Эта новость совершенно меня выбила из колеи и доверие к Валентине испарилось.
В начале 1950 года она часто ездила в райцентр. Спрашиваю:
- Зачем?
- Расчет с работой.
Летом Валентина ложится в госпиталь, на роды.
В это же время, в её вещах я обнаруживаю документ, который меня совершенно уничтожил. Это была копия приговора суда: за растрату ей дали 10 лет, с отсрочкой приговора, в связи с беременностью. Вроде бы этот факт должен был вызвать жалость и сострадание к ней; но произошло обратное.

Предыдущие случаи утаиваний слились с этим - последним и так ожесточили мой максимализм, что я ни разу не посетил её в госпитале и она с девочкой вернулась в дом родителей.

Позднее, анализируя свое поведение, осознавал жестокость, но тогда я мог поступить только так, как поступил: первое чувство не должно омрачаться ложью. Ничто не могло изменить мое решение.

...Я на работе. Входит лейтенант Саша - адъютант командира дивизии (мы с ним коротко знакомы):
- Миша, тебя хозяин требует.
Меня посещает догадка, а в "Виллисе" и Саша её подтверждает: - Там какая- то женщина.
Вхожу в кабинет: за столом - "хозяин" генерал Василенко в параде и звездой Героя. На стуле - Валентина.
- Товарищ гвардии генерал-майор, гвардии лейтенант Верещагин, по вашему приказанию, прибыл!
- Вы знаете эту женщину?
- Так точно!
- Это ваша жена?
- Никак нет!
Генерал Валентине:
- Прошу вас выйти, наше решение вам сообщат. После её ухода:
- Мало того, что нарушаете дисциплину, пьянствуете, еще и это! Что вам нужно? Такая красивая женщина!

У самого генерала была неприглядная история с медсестрой санроты. Она пожаловалась в Политотдел корпуса. В связи с этим случаем будто-бы командир корпуса генерал Маргелов сказал В. - "Я тебя знаю 20 лет; как ты был дураком так им и остался". Об этом случае мне поведал Петя Малыхин, который знал многие "тайны мадридского двора": он несколько лет работал при штабе корпуса.

А наша встреча закончилась так.
- Ты даешь честное слово, что тебя больше не увидят пьяным!
Я невинно:
- А что, товарищ генерал и в праздник нельзя будет выпить?
Сильно покраснев, генерал заорал:
- Иди ты к .... отсюда!

После встречи с генералом и наверное по его приказу, меня многие ещё пытались женить: полковник Торохов - мой непосредственный начальник (в то время я исполнял обязанности финансиста управления штаба дивизии), раза два был у прокурора дивизии. В политотделе не был: беспартийный; там бы меня помурыжили. В это время меня поддержал хороший знакомый - подполковник Б. - председатель военного трибунала: "Миша, ничего они с тобой не сделают; закон ничему тебя не обязывает".

Последняя моя встреча с Валентиной-мамой и Валей-дочерью состоялась через несколько месяцев, когда мы уже передислоцировались в Куйбышевку-Восточную.

...Я сижу за барьерчиком, где место начфина штаба. В комнате еще пять офицеров: от капитана до подполковника.
Открывается дверь, входит энергичная женщина, с белым, внушительного размера свертком: молча, решительно кладет его на свободный стол и резко уходит. Все в недоумении, кроме меня. Я надеваю шинель, беру сверток, выхожу, сажусь в "Виллис" и еду на квартиру своего бывшего начальника старшего лейтенанта К. Кратко информирую его жену о создавшейся ситуации и оставляю девочку у неё.

Вечером прихожу к К. Там - Валентина (Как узнала? Видно в гарнизоне у неё были осведомители). Короткий разговор: я непреклонен, она уезжает домой. Легкомысленное упрямство молодости с моей стороны, вкупе с неискренним поведением Валентины, утратило мою связь с дочерью. Позднее, поумнев, подумывал связаться с ней, но безапелляционность жены к моему прошлому воспрепятствовала этому.
Что стало с тобой? Где ты?

Мысль - уволиться из армии все время жила со мной. Я спустя рукава относился к своей работе, службе, вел вызывающе со своими начальниками.

...Зашел вечером в конторку, после хорошего обеда с ребятами, позвонить знакомым и договориться о встрече. У них собрание - не подзывают к телефону. Я настойчив, в конце концов, виноватым становится телефон и он умирает.

...Проснувшись утром, смутно вспоминаю вчерашний вечер и на всякий случай пораньше иду в контору. Увидев эбонитовое крошево, зову сержанта Ч., знакомого со связистами. Через полчаса - телефон новый. Утром входит начальник майор Т., снимая шинель, осуждающе:
- Видел, видел вчера твои художества!
И, повернувшись к столу, осекается, с явным сожалением:
- Когда успели...

...Еду за деньгами в Черниговку. В банке пять начфинов из 13-й. Зашли в чайную. Транспорт - Харлей у одного полкового. Все пять едем на нём; как разместились - загадка.
Меня ждут. Плохо соображая - раздаю деньги. Утром, вспоминая вчерашнее, спешу проверить баланс финансов: лишние 2000 рублей. "Что бы это значило?" В дверь шумно вкатывается майор Н.
- Миша, ты мне не додал 2000!
Молча открываю сейф и вручаю ему пачку 25-рублевок.

...Приезжает ко мне фронтовой друг Паша Лихачев. Он через год после моего отъезда с Квантуна, так же уехал и окончил годичный курс пехотного училища. В звании лейтенанта служит на границе с Китаем.
При встрече: выпивка, воспоминания; утром на работу не иду. Прибегает посыльный:
- Товарищ лейтенант, майор требует вас для оформления документов.
Обычно я оформлял с вечера накладные и оставлял на складе; вчера же было не до того: приехал друг. Но сейчас, тем более, идти не хочется. Снова - посыльный:
- Майор просит ключи от сейфа.
Отдаю ключи и три дня не показываюсь в части.

...Живу на квартире у одного деда в доме барачного типа. В комнате со мной еще два офицера. Поздний вечер; выпили, играем в карты. Проигравший с песнею идет по коридору. Коридор длинный, квартир много. Петь должно громко: из полуоткрытой двери двое контролируют акустику. Это в час ночи, но ни одна дверь не открывается с неудовольствием на наши "шалости".

Утром идём на работу. У барака женщины; одна тихо, указывая на басовитого Колю:
- Вот этот ночью гудел.

...Звоню земляку- шоферу управления корпуса:
- Отвези на станцию?
Подождал его у конторы, заехали на квартиру, выпили. Я, почему-то без шинели, в открытом "Виллисе" уснул. Через какое-то время просыпаюсь от жуткого холода: дует свирепый ветер, летит снег; машина застряла, шофер откапывает колеса. Меня треплет сильнейший озноб, почти трезв, соображаю где: от квартиры отъехали метров 300. Спотыкаясь, бегу на квартиру, бужу ребят, кое-как втолковываю им суть дела. Сам надел куртку, валенки; пошли- откопали.
Сколько я был на морозе - не знаю; водитель не сообразил, что я без верхней одежды.
За всю жизнь я так промораживался, может быть ещё один раз.

У офицеров отобрали бесплатное питание, дав компенсацию 200 рублей. Хотя в то время на приличное питание надо было затратить 500-600. Так же урезали выплату квартирных.

Этими мерами в 1951 году начался процесс обнищания армейских офицеров. Особенно пострадали семейные; на один офицерский паек могли прожить муж с женой.

За совокупность моих "преступлений" начальство решило судить офицерским судом. В принципе я был доволен таким событием: думал - уволят из армии.

...Иду на суд, останавливаюсь у киоска - 150 грамм, подождав, добавляю; обретаю надлежащую кондицию. Зал клуба офицеров, на сцене: нач. отдела кадров майор Шеин, председатель суда и пара членов. В зале человек 20.
Судьи начинают задавать вопросы; мне весело - отвечаю с иронией. В какой-то момент, Шеин:
- Ну разве вы не видите, что он издевается над нами!
Решение: год отсрочки в присвоении очередного звания.

Думал, что суд стимулирует мое желание оставить армию. После суда узнаю: придя на суд, допустил большую оплошность. Суд собрался примерно за полчаса до назначенного времени. Я же не только из-за своей пунктуальности, но и оригинальничая, решил прийти минута в минуту. А было так: без пяти минут до назначенного времени, кадровик, волнуясь, позвонил начальнику штаба:
- Товарищ полковник, все собрались, Верещагина нет.
Торохов:
- Судите заочно и гоните к чертовой матери!
Выходит, что я здесь прошиб, но с другой стороны неявка на суд вряд ли была бы красивой.

Списался с Пашей Лихачевым, что на 1-е мая приедем к нему в гости. Он написал, как добраться и что встретит на станции. Часть пути по Транссибу, а потом по ветке, к границе с Китаем.
Поехали с Валентиной. Конечная станция; единственными пассажирами оказались мы. Вышли. Утро, прохладно. Поезд, забрав несколько человек, ушел обратно. Станция - небольшой домик, скорее будка. Откуда приехали - уходят две серебряные струны, а остальное - ровная, теряющаяся в мареве, степь со щебенистой почвой и редкими клочками травы.
Ждём час, два; припекает, вокруг тоскливая тишина. Где-то в середине дня я пошел в будку - станцию. Изложил дежурному свое недоумение по поводу долгого ожидания. Он: "Вчера целый день стоял красный москвич, а с приходом вечернего поезда уехал, никого не взяв". Потом выяснилось: Паша встречал нас накануне. Так в тот раз наша встреча и не состоялась.

Вот такие были тогда коммуникационные возможности. А с Пашей снова мы встретились уже в другом месте и совершенно при других обстоятельствах.

Отпуск я решил провести в санатории Советской армии, располагавшийся на берегу Амурского залива: станция Океанская - 19-й километр от Владивостока.

Амурский залив! Солнце, чистый аквамарин морской воды, белый песок бесконечного пляжа.
По всему побережью военные санатории и гражданские дома отдыха. За дугой обитаемых строений, наполненных музыкой и смехом, прохладная тишина вековой уссурийской тайги.

В санатории была великолепная столовая, а кухня могла бы поспорить с московским рестораном. Было соответствующее медицинское обслуживание, в котором нуждались немногие.

Среди отдыхающих было несколько генералов; в том числе и Маргелов. Мне тогда подумалось: генералы могли бы отдохнуть и на Черном море. И только, попав в 1959 году в пансионат Прибрежный под Ялтой и входя в воду по разноразмерной гальке, уродующей ноги и уничтожающей удовольствие от купания, понял, почему генералы не ехали в далекий Крым.

Прошел слух, что мы переезжаем в другой гарнизон, как - будто в город. Сидим с ребятами за столом, судачим о новости. Я заявляю: "как только поедем - сбриваю усы". Тогда многие офицеры, по старому обычаю, носили усы.

Прощай Манзовка, где началась моя офицерская вольная жизнь; бесшабашная, с иррациональными поступками, частично обусловленными и тревожно-десантной службой.


 Предыдущая глава  Вернуться  Следующая глава