Верещагин М. А. "Фрагменты жизни"


Глава 2. Армия - война


Я П О Н С К И Й      П О Х О Д

В начале июня мы погрузились в эшелон и - в РОССИЮ! Настроение было приподнятое, но чувствовалась какая-то неопределенная грусть. Как будто оправдывалось высказывание Володи С. Когда мы шли на Прагу и Володя, ехавший в где-то подобранной открытой амфибии, сказал: " Ребята, пройдет время и мы будем вспоминать эти дни, как одни из лучших". А ведь тогда еще шла война. Для роты выделено несколько платформ и крытый вагон. Машины с тентами, на полу кузова сено: многие располагались в кузове, я - тоже. Везли трофейный дизель "Мерседес-Бенц", который потом, на Хингане, нам хорошо послужил. Ротный вез легковушку. Ехать приятно, скорость передвижения небольшая. Уже поспела черешня. Чехи, в своих чистых и удобных для жизни поселках, радушно приветствуют и провожают нас.

И вдруг вокруг все изменилось: жалкие, часто одиночно стоящие, домишки, угрюмо встречающие нас люди. Это Польша. Нам приказали привести пулеметы в боевую готовность и установить круглосуточное дежурство. Как потом узнали, что была опасность нападения или подрыва эшелона со стороны бандеровцев.

Белоруссия. Внешне мало чем отличается от Польши; только меньше хуторов, а деревни и поселки в основном разбиты. Но люди приветливы и рады нам.

Незаметно проехали границу Российской Федерации. Запомнилась одна остановка в центре европейской части Союза.

...Город Ряжск, вероятно районный центр. Был выходной день. На привокзальной площади гуляет молодежь, в основном девушки моего и старше возраста. Они танцуют под какую-то музыку. Часть офицеров с эшелона с ними.
Меня охватывает смешанное чувство радости от только что пережитой огромной опасности и смутной тоски: может это предчувствие новой опасности - мы не знаем, куда нас везут.

Проехали Урал, недоброй памяти - Тюмень. И вот уже станция Отпор - граница Монголии. Здесь эшелон проверяла контрразведка и сняла с него всех, кто не имел отношения к войскам. На всем пути от границы с Польшей в эшелон подсаживалось много гражданских . В роте однажды ехала женщина-прокурор в командировку; одна девица, из свободно путешествующих, была скрыта от проверки и проехала в Монголию.

Разгрузились в Чайболсане - рельсы кончились. Конечно, когда повернули в Монголию, стали догадываться: куда едем и зачем. Но официально не знали и офицеры среднего звена.

Большую часть "Шевроле" у нас забрали для перевозки мотострелков. На оставшихся и Мерседес-Бенц долго двигались по пустыне, наконец, разбили лагерь. Людей был некомплект и роту дополнили солдатами и парой младших сержантов 1927 года рождения, человек 10. Поставили палатки. Я разместился в палатке с двумя из пополнения: Борис Пугачев и Олег. Олег - небольшого роста с пухлыми щеками и совершенно ребячьим взглядом. Было очень жарко; ночью жара спадала, но с вечера долго не удавалось заснуть.

...Пришли с занятий: отрывались от колодца на час; солдат припадает к ведру и видно, как убывает из него вода. Раньше я такое наблюдал - когда поили лошадей.
К этому времени у меня было звание мл. сержант.

...В роту приехал капитан - пом. нач. политотдела по работе среди комсомола- такая вот длинная должность. Вызвали меня:
- Мы думаем рекомендовать тебя комсоргом части. Отказываться не принято. Собрали комсомольцев - я стал комсоргом роты.

Вскоре пошли в наступление - не до собраний. После боевых действий, осенью 1945 года меня перевели в штаб бригады, где я не встал на комсомольский учет. По прошествии трех месяцев неуплаты членских взносов - механически выбыл из комсомола. Вступил - по чужой воле, выбыл - по своей.

8-го августа нас построили и зачитали приказ: "СССР вступает в войну с Японией. На рассвете идем в наступление". Так вот зачем мы здесь объявились: помочь американцам добить Японию. Добром отплатить ей за то, что она не стала помогать немцам добивать нас в 1941 году.

Ночь была беспокойной - не спалось: представлялась канонада боя - был опыт. Вернулись мысли о гибели.

Ранним утром заурчали моторы. По степи фронтом покатилась лавина войск; дорог там нет, а каменистая почва позволяет ехать где угодно. Едем, ежесекундно ожидая пулеметный шквал. Проходит час, два, три, уже полдень - только гул моторов и шлейфы пыли в растянувшихся колоннах. Одновременно с механизированными и танковыми частями шли в наступление и пехотные дивизии; они остались далеко позади, но многие пехотинцы, может даже по личной инициативе, ехали на броне наших танков. В течение дня встречались только стада баранов, реже коров и лошадей.

Тылы, в ходе марша, отстали; снабжение продовольствием нарушилось. Не было хлеба. Повар варил кулеш из муки и мяса баранов. Бараны курдючные, жирные и мы быстро ими наелись. На пути попадались монастыри, но без монахов. Что запомнилось в них: огромнейшие барабаны, диаметром может метра три и колосники, на которых были навешены тысячи тряпочек бурого цвета - вероятно жертвенная кровь.

А бой? Относительно серьезный бой однажды держал 2-й мотострелковый батальон. Мы не имели прямого соприкосновения с японцами; наш командир время от времени пускал трассы по показавшимся отрогам Хингана. Большой Хинган - горы невысокие и перевал не такой уж сложный, но на нем верховое болото: внизу - каменная твердь, наверху - засасывающая грязь. Из наших машин самостоятельно проходил Мерседес-Бенц с двумя ведущими, который и перевез за несколько рейсов вооружение и имущество роты, помог пройти другим машинам. Преодолев Хинган, мы скатились в цветущую долину Внутренней Монголии. Здесь появились посевы гаоляна, кукурузы, бахчи арбузов и дынь. Может от того, что местность высоко над уровнем моря - арбузы и дыни были очень мелкими. Спелая дыня, размером меньше кулака, но сочная и с удивительным карамельным вкусом. Большинство из нас не были избалованы этими овощами южных широт и мы, после многодневного бараньего поста, отвели душу на неожиданно свалившихся витаминах.

Здесь не чувствовалась изнуряющая жара степной Монголии, японцев не видно; ожидание боя спало и мы пришли почти в благодушное состояние. Первый город Тициань. Рота остановилась на окраине, хотя в этом городе окраина была везде. Что же это за город? В центре улицы с перекрестками, дома из дикого камня и глины, одноэтажные. Я не видел ни одного, хоть сколько высокого дома, магазинов тоже не видно. На некоторых перекрестках стоит человек со столиком, на нем полукруг какой-то желтоватой массы - может мамалыга из кукурузы. Немного отойдя от центра, видишь: улицы переходят в улицы-поля: по одной стороне улицы стоят дома, по другой - растет кукуруза, гаолян.

Солдаты не только самовольно брали с бахчи арбузы, дыни, но иногда и покупали. В качестве платежа шли румынские леи, билеты Осовиахима и прочие цветные бумажки.

- Хорошо бы достать свинины - мечтательно произнес повар, услышав, что будто бы в гаоляне полно поросят.

...Мы с Митей Дижевским идем на охоту. У меня автомат ППШ. Улица: слева - дома, справа - высокая, метра под три кукуруза, с толстенными стеблями, широкими листьями и здоровенными початками, - сплошная стена зелени.
Видим, что-то мелькает между кукурузных стеблей - это небольшой чернопятнистый поросенок. Даю короткую очередь - поросенок бежит. Стреляю еще и еще - поросенок продолжает кросс. Я с трудом поспеваю за ним, обдираясь о шершавые кукурузные листья. Наконец, поросенок повергнут. Митя взваливает его на спину и несет в роту. Меня посещает желание: достать ещё утку или гуся.
Выхожу на улицу. Она была пустой, пока мы охотились на кабанчика, а тут вдруг за мной увязывается небольшая толпа китайцев. Соображаю, что они недовольны результатами нашей охоты и решаю уходить в роту без гуся.
Улица-поле переходит в настоящую, толпа за мной растет, переулков не видно. Впереди ворота, я вхожу в них и с тревожным удивлением обнаруживаю: замкнутый двор с группой, сидящих на земле людей. Вошедшие за мной что-то говорят, сидящие встают.
Гуляющий по спине холодок усиливается внезапно возникшей мыслью: "А есть ли в диске патроны?!" - Ведь по кабану палилось нерасчетливо щедро. Оборачиваюсь, автоматом показываю спутникам отойти в сторону и спокойным шагом с беспокойным сердцем, выхожу на улицу. Затем широким шагом, поплутав по городу, с явным облегчением, выхожу к своей роте.
На ужин вместо жирной баранины был не очень тощий поросенок.

Несколько дней мы ехали по плохим дорогам, даже по полотну железной дороги и остановились в городе Кайтун. Город был заполнен войсками.

Поздним вечером вдруг началась массовая стрельба по всей округе. В темное небо тут и там всплывали разноцветные ракеты и навешивались пулеметные трассы. Мы не стреляли, так как не знали причину такой канонады; рации у нас не было. Когда все уже стихло, кто-то, ходивший к недалеким соседям, буднично сказал, что закончилась война. К счастью, на нашем направлении Забайкальского фронта, эта война, по сравнению с боями 2-го Украинского, была просто нелегким походом. Потери бригады и корпуса были незначительными. Некоторые потери понесли пехотные части; в основном не от противника, а от трудностей похода. В Кайтуне же мы узнали и об американской атомной бомбе, конечно совершенно не представляя её реальную силу. Через несколько дней погрузились на станции Кайтун в эшелон и, неспешно двигаясь, разгрузились на станции Инченцзы, находящейся почти посредине между городами Порт-Артуром и Дальним.

К В А Н Т У Н

Станция Инченцзы. По обе стороны железной дороги несколько технических строений, небольшой поселок одноэтажных домов китайцев. Поодаль - группка из десятка аккуратных японских домиков. Километрах в двух от станции находился поселок с монастырем и двумя трехэтажными зданиями городского типа. В этих домах располагалось японское учебное заведение - пансионат. С одной стороны железной дороги, километрах в трех проходит невысокий горный хребет; с другой - примерно на том же расстоянии - море.

Все время, как мы выехали из Чехословакии и до дислокации в Инченцзы, из-за секретности, не писали и не получали письма. И вот, осенью 1945 года, мне приносят письмо от тети Насти: узнаю о смерти мамы, случившейся в июне. Я представляю её, мечущейся в жаркой лихорадке после той ледяной купели. В редкие минуты выхода из забытья высвечивалась одна и та же мысль: "...что будет с детьми?" - дома их трое: большему 11 лет, младшему нет и 3-х. "...Что со старшим?". Наплыв боли в разбухших ногах опять мутит сознание. Бедная МАМА!

Роту вначале разместили на одном этаже дома-школы. Рядом был монастырский двор, сплошь в виноградной лозе. Я впервые в жизни попробовал настоящий виноград: крупные гроздья "дамских пальчиков" висели над головой: лоза вилась по решетке, перекрывавшей монастырский двор.

В роте произошло ЧП:

...С десяток бойцов, сгрудившихся вокруг стола, слушают веселые байки рассказчика. Тут же, навалившись грудью на стол, с автоматом ППШ - дневальный. Переживая рассказ, он непроизвольно дергает рукоятку затвора - внезапный грохот очереди. В растерянности, не прекращая стрельбу, клонит автомат к полу и прошивает себе ногу. Все оторопели, хотя вроде бы что особенного: столько слышали это и сколько сами стреляли. Но в мирно-веселой обстановке гулкий треск прозвучал грозным набатом - всех выдул из помещения. Вернулись: дневальный лежал в крови. Резкий переход из смеха в трагедию и мирная кровь подействовали угнетающе.
Дневальный получил серьезное ранение и после госпиталя был комиссован и уехал домой.

Вскоре мы расселились в палатках, недалеко от станции и жили в них некоторое время. Наконец, перебрались в помещение, в котором рота и осталась на тягучие послевоенные годы. Погода на Квантуне: лето жаркое, зима мягкая; часто дуют ветры и несут песок, забивающийся всюду.

Осенью 1945 года началась частичная демобилизация: рядовых и сержантов до 1920 года рождения и имеющих тяжелые ранения из более молодых возрастов. Из роты уволились: старшина, писарь, ружмастер, механик, повозочный (самый старый) и солдат-украинец 1910 года рождения. Я его вижу и сейчас: усатого, круглолицего, среднего роста, со смеющимися глазами. В роте он исполнял обязанности почтальона. Он у меня попросил маленькие карманные часики, "для сына". Рота стала состоять в основном из ребят 1926-27 гг. Мне нет еще 19-ти, но я уже почти 2 года под ружьем. Я стал писарем роты. Годы голодной и холодной жизни, а потом фронтовые волнения меня сделали тощим и легким. Спокойные и сытые какие-нибудь полгода меня преобразили и уже будучи писарем, я слышал: "отъелся наш начальник штаба".

Как только мы обосновались на постоянном месте дислокации, нас направили на демонтаж и отправку в Союз трофейного заводского оборудования, в город Дайрен (Дальний). Рота вела работы по погрузке, в порту. В порту было много всяких складов. Солдаты шастали по ним и однажды обнаружили коробки с бутылками, в которых была какая-то темная жидкость. Показали бутылку китайцам и тут началось:

...Высокий забор, из металлических заостренных прутьев, ограждающий порт. По внешней стороне забора огромная толпа китайцев, тянущих сквозь прутья руки с юанями. А изнутри - в эти руки солдаты суют полулитровые бутылки с неизвестной жидкостью. В несколько минут рукотворный конвейер перенес последнюю бутылку.

Что было в бутылках, мы как следует так и не узнали. Пробовали - не вино; что-то сладковатое и не очень вкусное. Может это была какая-нибудь лекарственная настойка. Во всяком случае китайцы, с необычным энтузиазмом, все расхватали. Мы даже не сообразили сколько-нибудь оставить у себя, хотя бы из любопытства.

После того, как вышли из пекла войны, мы стали какими-то безразличными. Наш мозг отдыхал, ни чем не интересовался. Например - опиум. Он достаточно распространенно употреблялся в то время на Квантуне местным населением. Были опиокурильни и часто можно было видеть обкурившихся китайцев, которые буквально валялись на улицах. Сначала мы думали, в соответствии с русской традицией, что это пьяные от алкоголя и только спустя время узнали - наркоманы.

Тогда же в порту нашли небольшую коробочку с шариками опиума; это оказалось валютой.

...Мы, несколько человек, идём в ресторан. Подзываем официанта. Он берет из коробочки две-три горошины и несет на стол обильное угощение.

Но пожалуй самое странное, особенно в свете настоящего, ни кто из нас никогда не пытался попробовать наркотик. Более того, по-видимому, за все три года, что я провел на Квантуне, не было случая пристрастия к наркотикам, ибо это обязательно нашло бы отражение в приказах по личному составу, которые проходили через наш отдел. И тут дело не в дисциплине: она не блистала среди бывших фронтовиков, запертых после победы в бессрочной тюрьме чужого Квантуна. Извечной и известной национальной забавы было более чем достаточно, на почве её дебошей - тоже. Для сегодняшнего россиянина поведение тех солдат и офицеров вряд ли понятно. А если еще добавить, что "дедовщина" не только отсутствовала, но и не намекалась. Может быть вот она. Писари штаба жили в казарме 2-го батальона. Писарь Оперотдела Заяц рисовал. Однажды, когда он сладко спал еще до отбоя, в окно казармы уперлась полная луна, батальонные ребята его подняли: - "не проспи натуру, Леша".

Дальний имел вид европейского города: многоэтажные дома, трамвай, магазины, рестораны. Многие из них принадлежали русскому купцу Чурину. В городе, кроме китайцев, жило много русских и японцев, квартиры последних отличались особенной опрятностью.

На улицах шла торговля жареной рыбой, земляными орехами и изделиями из теста, которые, в форме завитушек, запекались в кипящем масле.

За время нашей работы в порту, в городе произошли два ЧП, известные мне.

...Патрульный солдат купил на базаре земляные орехи. Поел и почувствовав боль в животе, решил, что отравился. Вернулся на базар (китайский базар много круче нашего по массе там народа), веером разрядил автомат и застрелился сам.

Надо отметить, что за время моего нахождения на Квантуне не известны случаи терроризма ни со стороны японцев, ни со стороны китайцев. Так что солдат, скорее всего, с орехами просто переусердствовал. Вообще говоря, население к нам относилось доброжелательно, в том числе и японцы.

Другое ЧП коснулось нашей роты.

...Был канун какого-то знаменательного дня, может дня формирования роты. Наша ЗПР ведь являлась отдельной частью. Мы жили в порту. Леженко захотел отметить этот день, устроив ужин. Мне сказал:
-Ты останься здесь за дневального, а ребята пусть отдохнут. Все грузили ящики с оборудованием, а я - ведущий документацию роты, всегда оставался в расположении. Ужин был устроен в городе и надо было ехать на трамвае. Дальний расположен на холмах и трамвайные пути достаточно круты.
На подъеме пути, в отсек вожатого вскочил пьяный солдат; отобрал контроллер. Трамвай замедлил ход, а потом и вовсе покатился назад с возрастающей скоростью и столкнулся со следующим за ним. Идущий китайский трамвай всегда облеплен людьми. До столкновения не все осмелились спрыгнуть. Электрооборудование замкнуло на корпус, возник пожар: пострадало много людей. Один наш солдат погиб.
Вместо торжественного ужина - поминки.

В 1947 году с Квантуна были репатриированы все, жившие здесь, русские и японцы. И сразу же город Дайрен, из европейского превратился в азиатский: стал неухоженным.

Недавно мне позвонил Александр Миронов, сослуживец по 16-й мехбригаде, летавший на празднование 60-я освобождения Китая от японцев и восхищенно говоря об успехах Китая, отметил: "...какой же красивый стал город Дайрен".

В конце 1945 года меня взяли в штаб бригады на должность писаря строевого отдела. Строевой отдел занимается учетом личного состава, его движением, учетом боевых потерь, извещениями о них, оформлением документов на присвоение званий, наград и командировок. В отделе ведется книга ежедневных приказов по части, где отражается выше перечисленное. Составляется суточная ведомость, которая является для всех служб бригады основанием для снабжения подразделений необходимыми ресурсами. Начальником отдела был капитан Батраков; его правой рукой - старшина Михайличенко Валентин.

Перейдя в штаб, я переселился в японский домик, где жили писари штаба и кладовщики бригадных складов - сержантская элита. Дом состоял из маленькой прихожей, трех комнат и бани. Комнаты застланы матами, в стенах - ниши для сна. Вход в комнату закрывается выдвижным легким полотном; так же закрываются и ниши. Баня - комнатка из бетона, отапливается печью с котлом. Для придания уюта, стены комнат мы задрапировали трофейным атласом.

Летом на Квантуне жарко, а в доме и еще в нише - совсем непереносимо. Иногда мы выносили матрасы на леса строящегося дома и там засыпали, под предрассветный бриз.

Рядом с нашим домом, так же в японских домах были: офицерская столовая и амбулатория. Мы, как штабная интеллигенция питались в офицерской столовой, где кормили не в пример солдатской. Правда это было до поры, до времени, о чем - впереди.

В амбулатории делали прививки. Их было необычно много и за обязательностью - постоянный "мониторинг".

В первую осень службы на Квантуне многие заболели комариным энцефалитом. По этому поводу был приказ по 39-й армии (7-й мехкорпус входил в нее), где отмечались случаи гибели от энцефалита, Из Москвы приехала экспедиция; на основе её работы была создана вакцина - заболевания прекратились.

Бригаду переформировали в полк, а корпус - в дивизию.

...В полк приезжает зам. командира дивизии генерал Таран, ходит со свитой по расположению. Подходит к трем японским домикам:
-Что здесь?.
-Здесь живут писари штаба.
-Давайте посмотрим.
От вида атласных стен генеральская шея зарумянилась:
-Выселить в казарму!

Генеральский визит в наше гнездышко перевернул наш быт: из дворян - в плебеи.

Вспоминается встреча с почти однофамильцем генерала Тарана генералом Тарановым в Наро-Фоминске; он был командиром 201-й танковой бригады, на базе которой формировался зенитный полк, где я служил.

...Группа солдат 20-й батареи сидит у костра, в котором печётся картошка, с риском для жизни стибренная с поля. Осень, солнце серебрит стволы берез и золотит кроны. У нас прекрасное настроение: удачная вылазка, предвкушение печеной вкуснятины.
Среди стволов деревьев показываются двое, слышится мужской бас и женский смех. Мужчина, как мне показалось, в форме железнодорожника. Смех оборвался, бас смолк: узрев нас, они остановились. "Железнодорожник" сориентировался и шагнул в нашу сторону:
- Какой батареи?
Вопрос, а больше вид генеральских погон, вытянул нас в струнку:
- Двадцатой.
- Марш в расположение, доложите командиру, что я наложил на вас взыскание.
И пошел, с красивой молодой женщиной, по шуршавшей траве, а мы, уныло затаптывая костер, прощались с картофельным пиром.

А вот сейчас генерал Таран отнимает у меня не картошку, а более приличные условия службы, загоняя в казарменный муравейник. Нас поместили в казарму 2-го мехбатальона, где 100 человек на двухъярусных койках; "подъем", "отбой" и никакого уюта. Из офицерской столовой перевели в полковую - грязный сарай, где кормили кашей из чумизы или гаоляна и супом из изиленной рыбы, оставшейся, по-видимому, со времен русско-японской 1904 года. Больше всего пострадали от этого переселения писари строевого и оперативного отделов, тогда как кладовщики, а с ними и писари хозяйственных отделов, имея складские помещения, устроились вне казармы.

О злаках, которыми нас кормили.

Гаолян. Высокие, за два метра, толстые стебли, на верхней части висят кисти с многочисленными зернами, похожими по цвету и форме на гречку. К сожалению, не на вкус, который недалек от древесных опилок. Каша из гаоляна - грубая и малосъедобная.

Чумиза пародирует просо: желтые, более мелкие зерна. Многочисленные метелки с зернами расположены на стеблях в метр; зерен - многие сотни, тысячи. Каша такая же несъедобная,

Единственное достоинство этих культур - фантастическая урожайность, что коррелируется с народонаселением страны, где они культивируются.

В Китае производится много риса и кукурузы. Кукуруза у нас добавлялась в хлеб, что его только портило, рис для солдатской столовой - роскошь.

Казарму, в которой мы жили, строили пленные японцы. Было любопытно наблюдать за их работой. Приходили они строем, под командой своего полковника; повиновение ему было полным. Формально их сопровождала охрана в лице двух солдат, но они только присутствовали. Это была не группа пленных, а строевая японская часть. Строили они не спеша, без излишней суеты, почти без перерывов. Стройка продвигалась споро, при хорошем качестве.

Моя работа в штабе. При зачислении в штаб на меня был оформлен допуск к секретной документации. Я вел суточную ведомость полка: принимал от подразделений ежедневные данные и суммировал их. Основные данные вносились в приказ по полку. Вскоре я вел и книгу приказов; это был один из главных документов полка. В нем отражалась ежедневная жизнь части, с указанием наличия солдат и офицеров и их перемещением. Наряду с основными обязанностями приходилось оформлять многочисленные текущие документы. Большинство документов печаталось на машинке; пришлось освоить машинопись. Ежедневные приказы я писал каллиграфическим почерком в ошнурованном толстом томе отличной финской бумаги. На подпись командиру полка книгу носил начальник отдела или Михайличенко, а позднее и я. В отделе пишущих машинок было больше, чем сотрудников. Фирмы: Ундервуд, Олимпия, Ремингтон, со стандартными и широкими каретками. Работа в штабе мне очень помогла: расширился кругозор, из войсковых приказов были известны основные события, происходящие в войсках, расквартированных на Квантуне. Я сам был причастен ко многим событиям, оформляя на них документы.

В 1946 году произошла замена офицерского состава, несправедливость которого я осознал позднее, когда сам стал офицером. В бригаду поступила группа офицеров с Дальнего Востока, в звании капитан - майор, не принимавших участие в войне с Германией. Они заменили боевых командиров батальонов, дивизионов и рот. Наши командиры этих подразделений были, как правило, молодые 1923-24 годов: ст. лейтенанты, капитаны. Их звания не соответствовали штатному званию занимаемой должности. Эти командиры, находясь по нескольку лет в действующей армии, приобрели незаменимый боевой опыт. Кажется, что надо было сделать? Присвоить очередное воинское звание, кого-то поучить теории. При этом боевые навыки остались бы в войсках.

Но тыловые дальневосточные кадровики решили иначе. У них в 1-й ОКА накопилось много офицеров, получивших командные звания еще до войны, служивших на низких должностях. Боевых "мальчишек" бессовестно посадили на более мелкие подразделения, а должности, политые их кровью, отдали "не нюхавшим пороха" тыловикам.

Пришельцы, привыкшие к формальной дисциплине, стали таким же образом командовать воевавшими людьми. Много неприятностей получили те и другие.

Бригада превратилась в полк. Командиром полка стал прибывший полковник Белых. Начальником штаба, вместо капитана Федосеева, стал прибывший подполковник Долгов. Эти оба были фронтовики и не "закручивали гайки".

Смена командиров произошла во многих частях 39-й армии, что значительно ослабило её потенциал. Непонятно, почему эту ситуацию не контролировало высшее командование: после войны армия сохранялась в огромных размерах, а значит предполагалась возможность боевого столкновения, а тогда зачем же ослаблять её боеспособность?

Дисциплина среди солдат и офицеров была слабой. Почему? Кончилась война, все ждали демобилизации. Но проходит год за годом и ничего. Например, мой 1926 год, взятый в армию в 1943 году, демобилизовали только в 1950-51 годах.

Офицеров, не желающих служить в мирное время, не только не увольняли, но не давали и отпуска. Ко времени моего отъезда в училище в 1948 году, из полка в отпуске побывали майоры и некоторые капитаны - начальники полковых служб. А из низшего звена - один старший лейтенант, вызванный в Москву, для получения Героя.

Еще одно обстоятельство вызывало гнетущую атмосферу - окружающая среда. Мы были в Европе, видели цивилизованную жизнь: население, его бытовая обустроенность. Все это контрастно отличалось от жизни в России, но Россия- родина, родной народ. Здесь же всё было наоборот: отсталость от России такая же, как наша от Запада. Бедность местного населения чувствовалась во всём. Дома сельских жителей построены из дикого камня и глины. Схема такая: входная дверь со двора вела в прихожую - кухню, с земляным полом, иногда и без потолка. Посуда- из скорлупы разных овощей, крупная- из глины. Ложек, вилок и тарелок практически нет. Налево, а иногда и в другую сторону, более просторного дома, были двери (или висящие циновки в проеме) в комнату-спальню, где так же земляной пол (в более обеспеченных домах деревянный) и подслеповатые немногие окна. По стенам располагались каны, обогревавшиеся печным дымом из кухни. Стола, шкафа за небольшими исключениями, нет. На канах неопределенная подстилка из одеял и одежды. Постельной принадлежности, в нашем понимании, нет. Бань, как у японцев, или места где можно помыться, я не видел. Во дворе гуляют куры, заходя на кухню, кое-где поросята; коров - не видно. За три года я так и не понял: чем китайцы питаются. В семьях много детей; вряд ли они все учились в школе. Все взрослое население было одето: мужчины и женщины - в синие или черные куртки и штаны. Никакого разнообразия в одежде, как заключенные. В траурные дни - белая одежда.

Иногда устраивались праздники, когда народ два-три дня ходит под заунывную музыку визгливых струнных инструментов и барабанного треска. На нас эта музыка навевала тоску; она стояла еще долго в ушах и после её прекращения.

Сейчас, когда я смотрю по телевизору что-либо из жизни Китая, меня поражает несоответствие настоящего тому, что я видел воочию тогда: одежда на людях, их поведение, вид городов - все изменилось кратно, к лучшему. И еще удивление - электроника, сделанная в Китае. Понятно, что это не свои разработки, но мы, со своим потенциалом ничего подобного не выпускаем. Вот сейчас у меня цифровая камера Канон: "сделано в Китае"; работать с ней - одно удовольствие. Я был бы горд, если бы на ней стояло: "сделано в России". И когда они так преуспели?!

Но в том Китае, после войны, наша служба была морально тяжелой. Армейская дисциплина поэтому была низкой: мы избегали строевых занятий, физзарядки. В связи со скудным питанием было и воровство. Оно поддерживалось еще тем, что китайцы покупали практически все, что им несли: их бедный быт поглощал и одеяла и автомобильные скаты. Сначала распродавалось трофейное имущество, потом - войсковое.

Для китайца того времени ручная, или запряженная в осла, тележка на двух автомобильных скатах была так же желанна, как сейчас иномарка для москвича. Наша часть механизированная и поэтому тележек в округе появилось множество.

...Утром приходит механик в автопарк боевых машин, видит: один транспортер стоит как-то боком- "шины спустили?". Присмотрелся: колес -то нет! Работа для СМЕРШ - бесполезно.
Вечная двухколеска может уже укатилась с Квантуна.

Когда я уже уехал оттуда, мне написали: мой близкий товарищ Саша П., будучи зав. складом топлива, осужден за продажу угля.

Зав. сладом ОВС (обозно-вещевого снабжения) был малоразговорчивый, долговязый ст. сержант Леонид К. Он жил с нами в японском домике и это из его склада атлас, драпировавший стены, привел в ярость генерала Т. На складе было огромное количество неучтенного трофейного имущества и он его успешно распродавал. Где-то в начале 1948 года его арестовали, присудили к высшей мере и отправили в Россию. При обыске у него обнаружили 300 тысяч советских - новых рублей и 800 тысяч юаней. Надо отметить, что к тому времени из военнослужащих полка почти никто не видел этих, новых денег: реформа произошла в 1947 году , а нам наличных денег не выдавали.

С новыми деньгами я познакомился случайно, в кабинете командира полка. Полковник Белых в конце 1947 года поехал в отпуск. Когда он вернулся и стал знакомиться с состоянием дел полка, меня вызвали к нему с книгой приказов. В его кабинет набились штабные офицеры, желающие получить весточку с Родины: как она себя чувствует через два с лишним года после войны. Когда зашла речь о денежной реформе, он вынул из бумажника новенькую пятидесятирублевку. Все с интересом её рассматривали, купюра переходила из рук в руки; кто-то спросил:

- Товарищ полковник, что можно на это купить?

- Ну, например, можно вдвоем посидеть вечерок в Метрополе.

В 1953 году в "Киеве", на площади Маяковского, будучи один, я обходился 25-рублевой купюрой.

Еще из криминала Квантуна.

...В наш японский домик раза два-три приезжал приятель работника нашего отдела старшины Михайличенко сержант К. Он работал шофером в штабе армии и возил генерала Крылова. Раньше он служил в нашей бригаде. Приезжал всегда с корзиной фруктов и бутылок, завязывался пир.

Однажды Михайличенко вызвали в отдел контрразведки на допрос: его обвиняли в незаконной выдаче сержанту К. медали. К. был награжден, но не получил награду до перевода в штаб армии и медаль хранилась в нашем отделе. Михайличенко не имел полномочий на вручение наград: это была прерогатива командира части. Но это было не то преступление, чем обычно занимается СМЕРШ. Оказывается К. состоял в группе - банде, которая промышляла в Дальнем грабежами. Банде нужны были представительские машины. Одно из преступлений группы - ограбление крупного банка. Оно было дерзким, картинно обставленным. Преступники понимали, что реальная власть в городе принадлежит военным и на этом была выстроена вся операция.

...Середина солнечного дня. К массивному зданию в центре города подъезжает вереница классных машин. Из них выходят старшие офицеры в безукоризненной форме и неспешно входят в банк. У двери встали два майора с пистолетами на боку. Группа идет внутрь, оставляя по офицеру у каждого охранника. После недолгого пребывания руководителя у директора банка, ценности вынесены в машины. Через несколько минут нет и машин.

После этой операции группу повязала контрразведка. Михайличенко, как случайно соприкасавшийся с одним из членов банды, осужден не был.

Задержка демобилизации расшатала дисциплину: пьянство, воровство, убийства. Вернувшийся с совещания у командира дивизии, Белых цитировал представителя армии: "Что делать, не знаем; мы посадили целую дивизию?!"

Несбывшаяся мечта отвоевавшегося солдата - возвратиться домой - переросла в гнетущее состояние ожидания, апатии и утраты интереса к действительности.

...После работы, мы - писари штаба, сидим на плоской крыше здания, вполголоса разговариваем, вспоминая прошлую, гражданскую жизнь.
Или, если выпили, негромкими грустными голосами поём родные песни.

Под чужим свинцом неба, на каменистой почве, где песок забивает уши и скрипит на зубах, с тоской вспоминались родные березовые опушки , изумрудная трава и голубые извивы речек.

У нас были японские радиоприемники, но русские станции они не принимали. По ним, в основном, была слышна заунывная восточная музыка, глумливо напоминавшая нам - как мы далеки от Родины. Был у нас патефон, но в наличии - единственная пластинка Клавдии Шульженко: "Тот город маленький, где выросли мы оба, храню я в памяти..." Её мы слушали бессчетно. Еще была пара пластинок Вертинского, но они космополитично не трогали нас. Газет из Союза не приходило; дивизионная газета с военной тематикой, монотонная безрадостность которой и без газеты, была у нас перед глазами.

Мне до сих пор непонятно, чем занимались наши политорганы? Ведь не представляло труда наладить минимум информации через печать и радио о жизни страны, чтобы у людей не было чувства оторванности от родины. Было полное игнорирование настроения людей. Отсутствие информации, запрет на отпуска, плохое питание в ответ отзывалось равнодушием к несению службы, недисциплинированностью и криминалом.

Мы, сержантский состав, получали денежное довольствие, как и офицеры, в юанях. Ходили в местную лавку с беднейшим ассортиментом, за какими-то покупками. Там нас всех величали "капитанами". Китайцев мы, в свою очередь, всех звали - "ходя". До сих пор я не знаю подлинного значения этого слова, но мы чувствовали свое интеллектуальное превосходство и в "ходя" вкладывали снисходительное значение. А "ходя" - вроде товарищ. Вначале в лавке, кроме вина, мы брали колбасу, пока не узнали, что в её производство идет мясо собак. Колбасу старались не брать, поэтому, едва войдя в лавку, слышали: "Капитан, капитан, колбаса не гав-гав". В лавке даже не было сладостей и молочных продуктов, Я не знаю, были ли у них коровы. Рынка в местечке не было.

На полях и в садах овощи и фрукты росли в изобилии: помидоры, огурцы, виноград, яблоки, персики, вишня. Помидоры на поле, я видел, всех цветов: от желтого до лилово-черного. Огурцы - невероятных размеров, этакие изгибающиеся зеленые змеи, до метра длиной. Были поля с земляным орехом - арахисом, но я не видел как он произрастает три года пребывания на Квантуне я так и не понял было ли в рационе жителей молоко.

Первое время мы беспрепятственно посещали сады и виноградники. Китайцы воспринимали это, как неизбежность, пока наши политработники не втолковали: хозяйничать в их садах мы не имеем права. Нас это не остановило: чуть стемнеет, забираемся в крону высокой вишни и лакомимся крупными сочными плодами. При первой же возможности производили набеги в сады и виноградники. Отчасти это происходило и потому, что не было торговли. В городах: Дальнем, Порт-Артуре было достаточно магазинов, рынков, ресторанов, кафе. Кроме того, оживленно функционировала уличная торговля.

Чтобы мне увеличить оклад, из штата строевого отдела, с должности старшего писаря, меня перевели на должность писаря-старшины химслужбы полка, начальником которой был капитан Товкач. Работы там было немного и я, как хорошо печатающий на машинке, оформлял и печатные документы строевого отдела.

Сменился начальник отдела; пришел лейтенант Баранов, пытавшийся запрячь меня в работу отдела на всю катушку. Я показал ему кукиш и стал совсем вольным казаком. Таким вольным, что в жаркие дни позволял себе ходить в горы, к холодному ручью. До моря было километра три, за все время на нем я был пару раз: открытое пространство и теплая вода - не привлекали. В ущелье горного ручья, под сенью деревьев, было более комфортно. В рабочее время, мало кто был свободным и обычно я ходил один. По дороге я заходил в виноградник и брал несколько гроздьев. Искупавшись в каменной ванне прозрачной холодной воды, с удовольствием истреблял теплые и излишне сладкие ягоды. Когда наедался сладким, сбивал крупные круглые груши с растущих тут же огромных деревьев и их пресной сочностью утолял жажду. В этом глуховатом месте я чувствовал себя так спокойно, что ни разу не пришла в голову мысль: взять пистолет, хранящийся в рабочем ящике, несмотря на приказ о сдаче трофейного оружия.

Но однажды:

...Иду в горы с полотенцем и бумагой. Срываю и завертываю в бумагу виноград. Впереди вижу несколько китайцев с мотыгами. Вспомнив, что им разрешили жаловаться на наше самоуправство в комендатуру, решаю повернуть назад. Они за мной. Я прибавил шаг, перешел на бег и вдруг - за спиной треск. Косым зрением вижу сломанную мотыгу: китаец, в пылу погони, намеревался огреть меня, но к счастью, не достал. Волна обреченности бросает меня в колючую крутизну оврага. Обдираясь, скатываюсь на дно, за мной - никого. Задыхаясь, лезу на противоположный склон. Но только выполз из кустов и ступил на бровку, чувствую: на мне повисли четверо - по два на руке и рядом еще 6-8 китайцев.
Ведут в комендатуру. Это неприятности: в служебное время где-то гуляю, да еще залез в виноградник - брошенный мною пакет с виноградом - тут же. Проходим недалеко от расположения бывшей моей роты. Идет Митя Дижевский (с ним мы как-то охотились на кабана):
- Миша, что это?
Я пояснил ситуацию. Маленький Митя, с властным видом подходит, берёт меня за руку - китайцы отстраняются. Мы пошли - они остались.

Больше один в виноградники я не заходил.

Отчаянная безнадежность овладела многими солдатами, сержантами, офицерами. Пьянки офицеров были постоянными. Пили китайскую ханджу, японское саке, жгучую водку "жемчуг", какой-то военторговский коньяк. Где пьянки - там ссоры, драки. На одном из вечеров ст. лейтенант застрелил старшину-сверхсрочника. Ст. лейтенанта несколько раз вызывали в дивизионную прокуратуру. Из последнего похода туда, он не вернулся: позднее его обнаружили висящим на дереве.

 
 Паша Лихачев

Я почти не пил, но в некоторые праздничные дни приходил в роту, где раньше служил, а теперь служили товарищи и друзья. Особенно часто мы встречались с Пашей Лихачевым: с ним служили с Тюмени. Встречались и после Квантуна, но об этом - впереди. У Павла был земляк - удмурт лейтенант Морозов. Они почему-то плохо ладили между собой; Морозов считал, что Паша - старшина роты не очень уважительно относится к нему - офицеру.

...Ноябрьские праздники. Мы втроем сидим за столом на квартире Морозова. Они оба подпили я - немного. В перепалке Паша толкнул своего земляка; тот вышел.
Прибегает из роты Митя Дижевский:
- Товарищ старшина, лейтенант взял пистолет.
Входит Морозов, в руке высвечивается ТТ.
Паша коршуном налетает на него; пистолет, с хлопком выстрела, летит в угол.

Во время проживания в японском доме, чтобы заглушить тоску о доме и поумерить подкатывающуюся апатию, много читали. Я читал художественную литературу и хотя в детстве я очень любил читать и переживал из-за отсутствия книг, здесь же чтение не захватывало, а содержание книги скользило мимо сознания. Из всего, прочитанного тогда, помню "Порт - Артур" Степанова. Пытался учить химию (случайно попал учебник), но содержание слабо укладывалось в голове - бросил.

Ясно представляю картину: Коля Долбилкин с книгой стоит у окна - он читал больше других. Молчаливо сосредоточенный, неулыбчивый с южно-черноволосой головой, стройный парень. Может за серьезный вид, его именовали не Колей, а Николаем, добавляя иногда и отчество - Николай Павлович. Работал Коля в оперативном отделе, мечтал стать художником-монументалистом.

Прошли годы: в "Правде" очерк Петра Проскурина о хабаровском художнике Николае Долбилкине, оформлявшем дворец комсомола в Комсомольске-на-Амуре. У меня в голове возник образ черноволосого старшего сержанта с книгой, подпирающего стену в японском домике. Увиденное в середине очерка "...он был командиром орудия Т-34", в сочетании Николай Павлович, погасило мои сомнения. В справочнике союза художников нашел адрес, написал. Мы переписывались долгие годы; он высылал проспекты своих выставок; на встречу ветеранов, из-за ранения не приезжал.

Моя невежественность в изобразительном ремесле в то время не дала мне возможности как-то скрасить долгие годы пребывания на Квантуне. В детстве я с удовольствием рисовал; со временем способности, изображать по памяти, притупились. На Квантуне, в частности в Порт-Артуре, было много интересного, но к моему стыду, я НЕ ЗНАЛ, что художники рисуют и пишут с НАТУРЫ! Моя неосведомленность помешала заняться рисованием, которое помогло бы морально легче пережить квантунско-китайский период, как произошло позже, о чём я ещё напишу.

Порт-Артур живописно охватывает бухту; в нём много мест, связанных с русско-японской войной. Большое впечатление производит памятник - колонна, в несколько десятков метров высотой, с внутренней лестницей и обзорной площадкой. Его установили японцы. На уровне обзорной площадки закреплена бронзовая плита с иероглифами, где говорится о мужестве русских солдат, которых победила доблестная императорская армия. В городе много закусочных, где подавали жареную рыбу и что-то полупрозрачное, напоминающее медуз. В кафе жарко; под потолком, медленно вращающиеся, огромные лопасти разгоняют духоту, чтобы всем досталось поровну. В бухте стоят немногочисленные небольшие корабли и легион рыбацких лодок. С одной из них разгружали серебристые диски. Подошедши ближе - диски обернулись огромными камбалами, с выпуклостью глаз на темно-серой стороне. Другая сторона была бумажно-белой.

Весной 1948 года в полк приходит приказ по 39-й армии, где говориться об организации Межокружных курсов делопроизводителей и подборе слушателей на них. У меня никогда не было мысли стать офицером и посвятить жизнь армии. Но так осточертела служба на Квантуне, что при появившейся возможности оказаться в России, я тут же написал рапорт о направлении на курсы. Думал: лишь бы уехать на родину, а там как-нибудь, на этих курсах, откручусь от производства в офицеры.

Рассчитался со всем на работе, получил аттестат, командировочное предписание.

Из всего моего трофейного имущества, которое хотелось сохранить на память, было: полевая сумка немецкого офицера, сапоги (оказались такими крепкими, что почти не износились на квантунской щебенке), часы фирмы Буре и парабеллум. Некоторую проблему представлял пистолет: сдать - поздно, взять с собой - как через границу. Пошел в горы, к ручью, разобрал - части разбросал по ущелью.

Со всей армии в Дайрене собралась команда в 18 человек.

ПРОЩАЙ КВАНТУН!

Вышли в море на грузопассажирском корабле "Двина". Не знаю, почему оно называлось ... пассажирским и где там были каюты? А если были, то почему мы, без недели юнкера, то бишь курсанты военного училища - без года офицеры, расположились вповалку в трюме. Едва выйдя в море, нас начало качать; не знаю сколько было баллов, но большинство пассажиров были в лежку, а пароход прибыл во Владивосток с большим опозданием. Зону Тихого океана, где мы шли, назойливо контролировали американцы, скорее всего по праву сильного - они одни обладали "большой дубинкой". Сразу же за нейтральными водами, (а тогда это было 12 миль), раздалось грозное рычание и огромная металлическая птица хищно прошла над самыми мачтами. Это была "летающая крепость" - до той поры я не видел таких гигантов.

Через годы, находясь в доме отдыха близь Жуковского, наблюдал полеты, созданного под атомную бомбу, самолета Мясищева, перед которым "летающая крепость" съежилась.

Ну ладно: пролетели, посмотрели, сфотографировали что надо и хватит. Так нет, в течение нескольких дней, ни чем не оправданное, нахальство продолжалось и продолжалось.

Я качку перенес сравнительно легко; может потому, что по подсказке команды, хотя и потеряв аппетит, упрямо ел солёную кету.

Ранним утром мы пришвартовались во Владивостокском порту.

ЗДРАВСТВУЙ РОДНАЯ ЗЕМЛЯ!

Настроение приподнятое. Таможенный досмотр? Прост до беспечности: в полевую сумку на боку - не заглянули. Парабеллум мог бы провезти без проблем; хорошо, что его не было, рано или поздно он доставил бы неприятности.

В поезд и в конце апреля я по адресу: Еврейская А.О., город Биробиджан, Сопка, МИК (межокружные интендантские курсы).


 Предыдущая глава  Вернуться  Следующая глава