Верещагин М. А. "Фрагменты жизни"


Глава 1. Детство, предъюность


Х У Т О Р

В эту жизнь меня выплеснуло волной любви родителей на поляну хутора Киселёвского Верхне-Волмангского сельсовета Опаринского района Кировской области 22 ноября 1926 года. Родители: отец Верещагин Алексей Титович, мама Маслова Дарья Алексеевна.

Дед Тит Андреевич с семьей приехал на этот хутор в 1921году из села Ивановское Свечинского района, вслед за семьей Киселевых. Переезд в малозаселенные места, за 150 километров, связан с отсутствием свободных земель в Свечинском районе. Здесь обе семьи получили наделы по 200 десятин земли, в основном- леса.

 Моя милая бабушка
Маслова Агриппина Ивановна

Прадед Андрей Иванович скончался в 1913 году.

У деда было четверо сыновей: Алексей- мой отец - старший, Макар, Василий, Тимофей и 6 дочерей: Ирина, Анна, Прасковья, Татьяна, Екатерина, Анастасия.

Моя бабушка по отцу Неонила Василисковна.

Мама была из деревни Телегинская. Отец ее Маслов Алексей - мой дед, погиб в Первую мировую войну. Она жила со своей матерью Агриппиной Ивановной и братом Иваном. Эта бабушка была импульсивной и не очень сдержанной на язык; она плохо ладила со своим сыном, обладавшим угрюмым характером. Случавшиеся иногда их разборки вызывали у деревенских нездоровое любопытство. Бабушка не хотела, чтобы мама выходила замуж за моего отца. Он был из большой, а значит, бедной семьи. Она думала выдать дочь за некоего Григория Ржаницына. Это был высокий, несколько грубовато сколоченный мужчина. С его сыном - Мишей, моим ровесником мы были дружны.

 
 Отец Верещагин
Алексей Титович
1902-1942
  Мама Верещагина
Дарья Алексеевна
1903-1945

Мой отец был невысокого роста, пропорционально сложен, с правильными чертами лица. Он неплохо играл на гармони, что повышало его приоритет. Мама была миловидной девушкой, со временем ставшей хорошей женой и "правильной" матерью. Отец потом, работой по руководству колхозом, оказался отстраненным от домашних дел, а нехваткой времени, вкупе с обычаями, и от детей.

...Когда я уже умел читать, однажды на дне нашего семейного сундука нашел лист пожелтевшей бумаги. Это было письмо отца к маме: "...на твои смотрины я пришел, имея в кармане револьвер". Видимо, речь шла о "смотринах" с Григорием Р.

Револьвера я в сундуке не обнаружил, но там лежала ногайка казацкого типа, сплетенная из сыромятной кожи со свинчаткой на конце, с черемуховой рукояткой.

В отношениях мамы с отцом есть необъяснимое для меня событие: через некоторое время после женитьбы у отца появляется сын от хуторской вдовы Киселевой Анисьи - мой сводный брат Иван. Он все время жил с матерью и являясь "незаконнорожденным", многое перетерпел в своём детстве. Мама, по-видимому, все знала до своего замужества, с Анисьей у неё были нормальные отношения: когда я учился в начальной школе, то некоторое время квартировал в её семье.

Наш хутор состоял из пяти домов семей Киселевых и Верещагиных. Обе семьи находились в родственных отношениях: сестра отца Ирина была замужем за сыном главы семьи Киселевых, Ксенофонтом Александровичем.

Мой родной Хутор - то место, где я впервые увидел жизнь и себя в этой жизни! Закрываю глаза, немного напрягаю память и вот он весь, как перед взором. Широкая улица между домами, вся в зеленой траве-отаве. По правую сторону два дома: моя родная старая серая изба, перед ней и чуть отступая назад, небольшой амбарчик. За нашей избой - новый дедов дом с большими белыми окнами. Бревна дома не потеряли свежести - светло-коричневые. На другой стороне: сначала - маленькая избушка Анисьи, дальше, напротив нашей избы, дом её свекра Александра Спиридоновича, а затем дом его сына Ксенофонта - моего дяди.

Дворовых построек было немного и сейчас я не вижу ничего, кроме уже упомянутого нашего амбарчика и дедушкиного дегтекуренного "завода", стоящего на задах. Надворные постройки могут отдельно не просматриваться, так как они непосредственно примыкали к жилой избе, через сени.

К новой избе деда еще ничего не успели пристроить. Даже крыша не была завершена; изба была покрыта временной низкоскатной кровлей.

Вокруг хутора небольшое открытое пространство полей, пастбищ.

И все это окаймляется темно-зеленой зубчатой стеной хвойного леса. Полы в домах были некрашеные и я часто видел маму, скребущую косарем пол, после чего половицы несколько дней светились восковым цветом.

Картинки из памяти:

...Корова соседки подняла меня на рога и мне кажется, что я взлетел выше елок леса.

...Дядя Тимофей сделал из газеты гармошку, положил в нее тлеющие угли; при разведении мехов в темноте она становится малиновой.

...Я с ребятами - двоюродными братьями хожу по полю, в котором растет разноцветная репа: зеленая, синяя, желтая.

...Мы - ребята жуем "ошурки" - черные упруголипучие сгустки, получающиеся при перегонке бересты в деготь.

Дед обладал талантом "мастера на все руки". На своем "заводе" гнал деготь. В жизни тогдашней деревни деготь был незаменимым веществом: им пропитывалась кожаная обувь, лошадиная сбруя; он применялся в качестве смазки осей тележных колес, прялок. Наконец, им смазывали сухие и исколотые жнивьем руки, лечили ревматизм, радикулит.

У деда была кузница, в которой ковалось необходимое для обработки земли и уборки урожая: лемеха плугов, зубья для борон, косы, серпы, а так же подковы и другие изделия, применяющиеся в быту деревенской жизни.

Мне известно, что дед делал велосипед, не знаю, ездил ли он на нём, но много лет спустя я обнаружил в металлическом скарбе велосипедную цепь, явно кустарной работы.

Он занимался и плотницко-столярными работами. Новый дом на хуторе был построен его руками, с помощью сыновей. Единственно, что было в доме не самодельным, стекло окон. У него был токарный станок, на котором точились детали прялок, деревянная посуда и многое другое, например пасхальные яйца. Он плел обувь, корзины и пестери (плоский заплечный рюкзак из бересты), делал бураки (туеса), в которых носили в поле квас и молоко. Обладая музыкальным слухом, играл на гармони и на самодельной скрипке.

Многое из перечисленного могли делать и его сыновья. Макар, уже в колхозное время, был кузнецом. Почти все сыновья играли на гармони.

Вообще в то время в деревнях люди жили натуральным хозяйством, а в таких глухих местах, как наш хутор, тем более. Некуда было сбыть произведенное на земле, значит и не на что было купить одежду-обувь. Да и где она была?! Единственно, что покупалось: соль, спички, керосин. А на хуторе, да и позднее, керосин заменялся лучиной, а спички - огнивом.

Соли часто не хватало и заменить её было нечем.

Рубашка или штаны проходили длинный производственный цикл. Сеяли лен, осенью его теребили и связывали в снопы. Снопы сушились, вымолачивалось семя. Семя шло на маслозавод, на масло.

Льняное масло - коричневого цвета, с хорошим запахом и вкусом..

Обмолоченные снопы льна расстилались на земле, где солнце и дождь делали из льна треску, которую сушили и мяли ручными мялками. При этом процессе, хрупкая наружная оболочка растрескивалась и в основном осыпалась, оставалось волокно. Но в нем еще было много частиц оболочки и их выбивали широкими деревянными досками - "трепалами". Трепать лен - это самая тяжелая и неприятная часть из всего цикла льнообработки: духота, пыль, пот. Такая атмосфера провоцировалась тем, что волокно должно быть сухим; чтобы оно лучше очищалось; отсюда и жара в помещении. Волокно чесали на металлических щетках, превращая его в кудель. Из кудели веретеном, или на прялке, скручивалась нить. Нити особым образом навивались на стан - ткацкий станок, на котором и производилась уже ткань. Правда, пригодная только для грубой одежды. Дальше ткань проходила отбеливание и крашение.

Почему я так подробно это описал? Потому что, надевая рубашку, современный человек совершенно не представляет, что в этом предмете туалета лежит многовековой изматывающий труд неисчислимых поколений. И этот труд имел место быть совсем недавно; я был свидетелем этого "мракобесия" и частично участвовал в нём.

Обувь была тоже самодельной: зимой - валенки, теплые и удобные для наших суровых зим, летом - лапти. Лапти плели из березовой или липовой коры. Липовые считались более элегантными. В сухую погоду лапти были удобны и легки, но осенью и особенно весной, ноги от воды они не спасали.

Ботинки или сапоги являлись редкостью и предназначались для выхода в "свет", например, в гости в праздничные дни.

Был еще один вид обуви - моршни. Они удобны, как в сухую погоду так и во влажную: почти не пропускают воду. Делались они так: из сырой свиной шкуры вырезается овал, по периметру стамеской просекаются прорези, через них протаскивается веревка, веревка натягивается - шкура мягко охватывает ногу. Когда шкура высыхает - получается лодкообразная, а вкупе с онучами, совсем не плохая обувка .

Всю обувь в деревне носили с онучами (портянками); отсюда и поговорка о дальних или нежелательных знакомых: "мы с ним на одном солнце онучи не сушили".

Весь описанный здесь быт нашего хутора, в северных деревнях сохранялся вплоть до шестидесятых годов 20-го века. Он несколько изменился с периода создания колхозов, так как у населения стало неизмеримо меньше времени на личные дела. В это время ремесленное производство сократилось, а промышленных товаров в деревню практически не поступало.

С одеждой и обувью трудности возросли и стали нестерпимыми во время войны и еще долгие годы после неё. Люди ходили в старье со сплошными заплатами.

 Схема малой Родины

Наш хутор расположен в двух километрах от так называемой корчевки - дороги в сплошном лесе, ведущей от сельского центра - деревни Верхняя Волманга до райцентра - железнодорожной станции Опарино. Ближайшая деревня Скрябинская в трех километрах. Чуть ближе, на корчевке, был хутор с одной семьей Ончуровых. В-Волманга находилась в пяти километрах. Дорога до райцентра - расчищенная от леса полоса, по которой ездили на лошадях зимой и летом. Весной и осенью она превращалась в ленту сплошной грязи и доступна была только верхом. Ближайшая речка Шурыговка, у Ончуровского хутора, не представляла хозяйственного интереса. Настоящая река Белая, с рыбой и мельницей, была около деревни Скрябинская.

Наш сельсовет до коллективизации насчитывал до 30 деревень и хуторов. Самая большая деревня В-Волманга, в 20 домов. Хутора имели, в основном, один-два дома. Наш хутор был самым населенным.

Регион расположен в верховьях реки Волманга и на ее притоках - Белая и Черная; на стыке Кировской, Вологодской и Костромской областей, в сплошном массиве таежных лесов.

В настоящее время кажется невероятным, какое огромное количество выделялось на одно хозяйство - 200 десятин. Конечно там были беспредельные леса, населения было мало и проводилась хуторcкая политика заселения. 1930-й год прекратил это расточительство; всех загнали в колхозы, хутора ликвидировали. Весь наш колхоз в 30 хозяйств имел совсем немного земли: пашни, сенокоса и пастбищ. Пахотной земли было всего около 200 гектаров. Леса, в основном, отошли в Госфонд. Да и при той лошадиной технике большего и не требовалось. Приусадебные участки были сравнительно большими, 40 соток. Они, в основном, служили сенокосом, соток 10-15 было занято под картошку и овощи, зерновые сеять запрещалось. Моя сегодняшняя "усадьба" 6 (ш е с т ь) соток , где я пишу эти строки, выглядит не просто карикатурно, но и опасно: деревянные строения стоят впритык друг к другу. Это начальственная дурь ставит многочисленную рать российских "дачников" под домоклов меч "красного петуха". В "Дубках" за какие-то 20 лет было множество пожаров, сгорело с десяток строений: дома, сараи, бани.

Наши "Дубки" занимают 45 гектар. У моего деда земли было почти на порядок больше, хотя по статусу того времени он числился в бедняках..

Есть надежда, что чиновники, бросившие людям этот клочок, стоят сейчас где-нибудь в железной клетке, в которой нельзя повернуться.

В центральной деревне Верхняя Волманга (прежнее название Малыгичи) была начальная школа, магазин, изба-читальня, почта. Перед войной на почте появился телефон.

На весь куст деревень был один фельдшер, милиционера не было. Да и преступлений тоже не было: замков почти не знали, как и особого богатства.

Километрах в двух от В-Волманги была церковь, деревянная, построенная перед Первой Мировой войной. Перед Великой Отечественной в ней располагалась неполная средняя школа, которую я закончил в 1942 году. До этого в 7-классной школе ребята учились в Крестах, в 50 километрах.

По корчевке, до райцентра, располагалось 6 населенных пунктов. После войны осталось 3.

Вслед за мной, на хуторе родился брат Леонид. Я его не помню - он прожил недолго. На хуторе я жил четыре года.

...15-летним брожу с ружьем по лесу. Неожиданно в верхушках елей обозначился просвет и передо мной предстала поляна с высокой травой. От ветра на солнце трава играла цветными переливами. Любуясь увиденным, я почувствовал какое-то смутное беспокойство. И вдруг понял: это мой ХУТОР. В траве я разыскал место нашей избы.

В сознании возникла картина: мама, с подоткнутым подолом, скребёт пол, оставляя за собой светлые полукружия цвета слоновой кости.

Перевожу взгляд туда, где стоял дом деда и воображение рисует картину, которая могла бы сейчас быть: большой дом, сквозь открытые окна звучит веселая смесь человеческих голосов и музыкальных аккордов.

С тоскливым чувством утраты я покидаю поляну

К О Л Х О З

На стыке 20-30 годов началась массовая коллективизация деревни. В северных краях было бесчисленное количество хуторов, да и деревни были крохотными, часто 6-8 дворов, хутора же 1-2 дома. Наш хутор был самым большим в округе.

Колхоз - хозяйство общее, желательно, чтобы люди жили как можно компактнее. Как, например, соберешь людей на молотьбу со всех этих хуторов. А перевозить дома с надворными постройками; так с этим провозишься, что коллективизация займет много лет. А надо быстро.

В это же время проходило раскулачивание. И вот в наших краях наиболее справные хозяева объявляются кулаками. Они высылаются в Сибирь, а хуторян вселяют в их дома.

Сразу три плюса: раскулачивание, расхуторизация и коллективизация.

Может в центральной России где-то и были кулаки, применяющие труд батраков. В деревнях же севера хозяйства были чисто натуральными: не было возможности сбыта продукции, а следовательно и надобности в наемном труде. Если и было какое-то имущественное расслоение, то только благодаря трудолюбию хозяина и времени владения наделом земли. Но власти "кулаков" находили и это упрощало организацию колхозов. Наш хутор в 1931 был выселен в деревню Скрябинскую. В Cкрябинской кулаками назначили трех братьев Скрябиных. Предлогом для раскулачивания было: водяная мельница, шерсточесалка, конная молотилка.

Из трех деревень : Сухинская, Телегинская и Скрябинская образовали колхоз "Передовик".

А зачем вся эта кутерьма, калечащая судьбы десятков миллионов тихо и мирно живущих людей, затевалась? Как для чего? А для строительства коммунизма, ну сначала (по Марксу) социализма. А социализм, это что? Это высокая производительность труда и, как следствие - победа над капитализмом. Короче, планы такие. Сгоняем крестьян в общины. Забираем у них произведенный сельхозпродукт. Меняем его за рубежом на промышленные технологии и оборудование - индустриализируем страну. Ну а потом уже все делает Маркс. Правда, кончилась вся эта затея для нашего народа печально: не мы победили капитализм, а наоборот.

Сейчас мы сами снова строим капитализм. Но получается он у нас какой-то не такой: одни - немногие живут как феодальные бароны, а многочисленная часть народа - как при крепостном праве.

Ну да ладно, возвращаемся в колхоз.

При создании колхозов обобществлялось личное хозяйство крестьян: земля, домашний скот - лошади, коровы и частично овцы; орудия труда: плуги, бороны, сани, телеги, упряжь. Все это становилось коллективной собственностью и находилось в общественных конюшнях, сараях, ригах - в помещениях, которые также обобществлялись, или были отобраны у кулаков.

Создание колхозов было полно драматизма. Большинство трудолюбивых крестьян сознавало, что коллективный труд будет ни радостным, ни производительным.

И как же было больно отдавать в общее пользование своё, кровно нажитое и сейчас соединяемое с никчемным имуществом праздных и ленивых людей. Люди с плачем провожали свою лошадку - кормилицу, уводимую с родного двора.

Когда я сам стал работать в колхозе, видя свою Рыжуху, читал на печальной морде неутихающую обиду на своего хозяина, выгнавшего её, из своей уютной теплой конюшни в шумное холодное общежитие.

При отправке кулаков на поселение молодые парни, прихватив ружья, прятались в лесах. Власти организовывали отряды мужиков и те, тоже с ружьями, ловили беглецов.

В лесных деревнях охотничьи ружья были почти в каждом доме.

Мой отец среди активистов тоже участвовал в лесных экспедициях. Потом он стал членом партии.

Семьи в колхозах были разные. Например, мой дед с бабушкой, тремя сыновьями и четырьмя дочерями, младшей из них было 12 лет. Или женщина-солдатка с тремя нетрудоспособными детьми. Правда, тогда в деревне 9-10 летние были заняты на посильных работах.

Нас с дедом поселили в один кулацкий дом, который являлся собственностью даже не колхоза, а сельсовета. Так вот просто нас лишили и своей крыши. Потом дом деда, как более крепкий из хуторских, был перевезен в деревню Телегинскую. В нём хотели разместить колхозную контору, но до войны не успели, а потом исчез и сам колхоз.

Сейчас я опишу подворье, куда нас поселили. Во всем чувствовалось трудолюбие хозяина и старательное соблюдение принятых канонов в планировке, диктуемой погодными условиями длинной зимы с большими снегопадами.

Вдоль улицы жилой дом-шестистенок с тремя помещениями: два крайних помещения имеют вход из сеней, среднее - внутренней дверью соединено с одним из крайних.

Вдоль дома - сени. Справа от дома глухие тесовые ворота с калиткой. К ним примыкает амбар - для хранения зерна и мелкого хозяйственного инвентаря. Слева, сразу за домом так называемая клеть - двухэтажное помещение, где внизу погреб, а вверху - помещение для хранения одежды, утвари, муки и других продуктов. Вход наверх клети - из сеней, в погреб- из ограды.

Параллельно дому, за клетью расположены помещения для скота: коровы, овец, свиней. До колхозов в одном из этих помещений стояла лошадь. Над коровником и конюшней имеется второй этаж, куда привозится сено для текущего расхода. Именно привозится: из ограды вверх идет наклонный взвоз.

Наконец ограда: все пространство между домом и помещениями для скота, с одной стороны и между клетью и амбаром, перекрыто тесовой крышей; внутри подворья всегда сухо.

Около амбара дед оборудовал место для плотницких работ; там стоял токарный станок. В ограде же готовили дрова. С правой стороны из ограды была калитка в огород и к колодцу. Баня стояла в отдалении от дома, около ручья, протекавшего по огороду.

Уборная была в ограде, с входом из сеней.

Я описал подворье зажиточного крестьянина, который строил его постепенно. Он и раскулачен-то был в принципе из-за того, что много работал.

Многие подворья были в сокращенном варианте. В основном у тех, у кого в семье было мало рабочих рук или не очень трудолюбивых. Подворье в таком виде содержало: избу - одно помещение, небольшой коровник, где за загородкой были овцы, поросенок. Отдельно стоял амбарчик. Никакой ограды не было.

Зимой, даже в просторных домах, старались жить в одном помещении. Зима была долгой и холодной - надо было много топить. Леса хотя и было в избытке, но для заготовки дров требовались немалые усилия.

В одной избе иногда жили по 10 человек и более.

Опишу избу (одно помещение скрябинского дома), в которой жила семья деда - 8 человек. Площадь избы была порядка 50 кв.метров. Описание - со стороны входной двери.

Вход был немного правее центра. Сразу налево в 1,5 метрах от стены стояла русская печь размером примерно 2х2,5. У стены за печью - умывальник с тазом. Между печью и боковой стеной - кухня с утварью и посудой для приготовления еды для людей и скотины. Над входом между печью и правой стеной - полати. Единственная кровать стояла справа в углу. У передней стены справа был стол. В углу над столом - божница. У стен впереди и справа были лавки. Справа, на высоте 2 метров - широкая полка, где лежал различный инструмент для домашних дел.

Окна - спереди 4 и слева 3. На них горшки с цветами и простые занавески. Высота потолка 2,2. Иногда стены и потолок оклеивались газетами. Около большой печи стояла маленькая кирпичная печка с железной трубой, входившей в боров большой. Печка топилась в зимние холодные вечера. В избе стоял сундук для одежды, самовар и швейная машинка, гармонь, висела гитара или балалайка. Было несколько табуреток. Повседневная одежда висела на задней стене. Обувь стояла у двери, сушилась на печи.

Спали на матрасах, набитых соломой, которые расстилались на полу, утром выносились в сени. Старшие или женатая пара спали на кровати, обычно бабушка с младшей дочерью - на печи, кто-то - на полатях.

Насекомые: тараканы - всегда, часто - клопы и блохи. Тараканов морозили: зимой на несколько дней уходили из дома к родственникам. Замерзших тараканов сметали курам.

Приусадебный участок предоставлялся размером 40 соток. Земля в наших местах малоплодородная и без удобрения навозом ничего не родила. Климат не способствует земледелию. Картошка и овощи, выращенные в огороде, были большим подспорьем в скудном питании. Выращивали лук, капусту, свеклу, морковь и в парнике - огурцы; помидоры не культивировались - пленка не была известна.

Зерновые сеять на приусадебных участках было запрещено.

У многих жителей были пасеки в 2-6 ульев. У нашей семьи было 4.

Мед замещал сахар, покупка которого была недоступной для большинства колхозников.

Сладкого (углеводов) как и жиров катастрофически не хватало при интенсивном физическом труде. До сих вспоминается, как мне в детстве попадались "случайные" сладости.

...Прошел слух, что на яйца в магазине дают карамель. Я взял десяток и получил (сколько - не знаю) "морские камушки" - карамельки различных форм и цвета с цитрусовым запахом и ликером. Блаженство, которое я испытал, посасывая и разгрызая целый кулек этого чуда, сидит во мне до сих пор.

...В школе одновременно со мной учились два двоюродных брата: Миша и Вася и их сестра Лида. У них в семье было 8 детей и государство, поддерживая такие семьи, выплачивало по 1000 рублей в год. Деньги в то время для деревни немалые, им завидовали: "им что, получают тысячи". Ну, а если поделить 1000 на 10 и 12 месяцев- не разжиреешь. Однажды в школу пришел их отец - дядя Ксенофонт и видя, что его дети что-то хлебают из котелка без хлеба, пошел в магазин его купить. Хлеба ему не дали, как не бюджетнику и он принес килограмм сладких пряников. Килограмм черного хлеба стоил 1 рубль 5 копеек, но его продавали только тем, кто получал зарплату от государства: учителя, нач. почты, лесничий, предсельсовета. Пряники стоили 6 рублей и они продавались всем. Итак, дядя Ксенофонт принес своим детям пряники и ушел. Что он испытывал, видя своих детей голодными, нам в то время было не дано ни знать, ни понять.
И вот ребята, обладающие хлебом, стали выменивать эти пряники. Я тоже приобрел пряник - длинный, толстый, сладкий - съел его с большим удовольствием.

...Но настоящий "пир сладости" я испытал при следующих обстоятельствах. Учась в 4-м классе я жил на квартире у маминой двоюродной сестры Михайловны. Ее муж Елькин Иван Денисович был помощником лесничего. Сын Иван в то время учился в Архангельске, в лесотехническом техникуме. Дочь Люба закончила 7-й класс, не работала - у нее была повреждена нога. У них квартировала племянница Тая, продавец магазина. Как-то Тая принесла несколько видов конфет и карамели в обертках; видно она была заворожена невиданным разнообразием, только что поступившим в магазин. Люба и Тая сидели за столом, я уже улегся спать; постель была недалеко от стола. Вдруг ко мне прилетела конфета. Я ее начал развертывать, еще летят сразу две. За столом засмеялись и как бы соревнуясь, Люба и Тая начали бойко обстреливать меня шелестящими снарядиками.

С одой сладкому заканчиваю.

Питание колхозников было очень скудным; на трудодни приходилось мало продуктов: в основном зерно - рожь, понемногу - ячмень, овес, горох. Пшеница - не всегда; она у нас была малоурожайной. Остальное: мясо, масло было слабозаметным, деньги - мизерные.

Здесь необходимо прояснить, что же такое "трудодень", Существовали нормы, оценивавшие все работы временем, которое могло быть затрачено на их выполнение. Например, скосить траву с участка 30 соток - один рабочий день - трудодень; вспахать 20 соток - трудодень и так все многообразие работ. В оценке работ учитывались не только количественные, но и качественные особенности: скосить траву лиственник - редкая и косская или клевер - вязкий и тяжелый. Пахать залежь (непаханую несколько лет землю), или супесчаник.

Производство продуктов в личном хозяйстве всячески ограничивалось, чтобы люди не отвлекались от колхозного труда - ведь львиная доля продукции шла в город на жизнь рабочих, которые собственно и строили социализм.

Какие же были ограничения? Запрещалось на приусадебном участке выращивать зерно. Разрешалось держать, независимо от состава семьи, только одну корову. Разрешалось выращивать в год только одного поросенка, а шкуру в обязательном порядке сдавать государству, только куры были вне учета, но есть у вас куры или нет, но определенное количество яиц вы были обязаны сдать государству.

Налоги были большими, например 16 килограмм топленого масла, а еще мясо, шерсть. Были и денежные поборы: обязательное страхование.

Питание людей: черный хлеб, картошка, молоко - ограниченно, кое-какие овощи, лесные дары: грибы, ягоды. Заготавливали впрок бруснику - мочили: заливали в одой и она сохранялась до сенокоса. Иногда солили грибы: грузди, волнушки. Мясо появлялось поздней осенью, когда резали поросенка, иногда теленка или овцу. Если семья небольшая - мясо растягивалось до весны а, на 8-10 человек, то на сколько хватит поросенка?

Если с питанием как-то еще обходились, то с одеждой-обувью было совсем никуда. До колхозов сами сеяли лен в необходимом количестве и как не трудоемок был процесс изготовления одежды, но он был. Сейчас же от колхоза и льна получали недостаточно, да и времени прясть-ткать не было. И если раньше почти в каждой крестьянской избе круглый год стоял ткацкий станок, то сейчас если и стоял кое-где, то стучал с большими перебоями.

Можно ли было купить одежду и обувь? Денег колхозник имел мало, но даже и имея деньги, одежду или ткань купить было негде. Правда были бесчеловечно унизительные исключения: раз или два в год привозили ткань из хлопка - ситец и тогда, собравшиеся со всей округи люди, долгими часами дежурили в очереди и получали по 3 метра ткани.

Одеты колхозники были отталкивающе - бедно. Даже сельская интеллигенция - учителя, находясь на госжаловании, не имела возможности одеться. В 1939 году к нам в школу приехал физик Сергей Александрович М., только что закончивший пединститут. Скорее всего у него не было родителей или они были колхозниками, так как одет он был более чем скромно. Обладал единственным пиджаком полувоенного покроя и обувью, вроде футбольных бутс. Все это изначально имело неважнецкий вид, но и спустя два года он был вынужден носить этот же гардероб, приобретший новые латки. Ребята, сами ходившие в чем попало, не прощали бедности учителю и пренебрежительно, из-за пиджака, похожего на френч, прозвали наставника "бекешей". Другие учителя - девушки и у них были какие-то возможности поддерживать свой гардероб - на деревенском фоне выглядели прилично одетыми. Высокий, сутулый, в очках, в "бекеше" и залатанных кедах, даже при отсутствии интеллигентных кавалеров, Сергей М. не составлял интереса для своих коллег.

Одному богу известно, как его достаточно высокий интеллект мирился с нелепыми внешними обстоятельствами.

...После 1-го класса школы я летом работал в колхозе: полол, боронил. грёб сено. Однажды, я в длинной холщевой рубахе свекольного цвета, в заплатанных штанах и босой, шёл, с запряженной в борону лошадью, в поле. Подходя к выездным воротам из деревни, увидел спускающуюся с горки подводу. Я задержал ворота, чтобы пропустить её.
Поднял глаза и обомлел. Увиденное сопоставил со своим внешним видом и сознание неисправимости случившегося горячей волной охватило меня. Подъезжала телега, груженая мешками с зерном. Рядом шел Фельдшер Степан Михайлович Ш. На мешках же сидела чистенькая девочка в розовом платьице, в аккуратных ботиночках, с бантиком на голове. Это была дочка интеллигента-фельдшера Вера, с которой я только что учился в 1-м классе. По-видимому и она была смущена затрапезным видом лучшего ученика класса. Я не смотрел на неё, она не проронила ни звука..

Сейчас, когда я пишу эти строки, нахожусь на даче в "Дубках". Здесь столько всякой одежды и обуви лежит и висит по разным местам, что можно было бы одеть всю нашу Скрябинскую. И, прежде всего я бы дал резиновые сапоги моей многострадальной маме и она не простудила бы ноги в ледяной воде и не умерла весной 1945-го.

Правда у меня такое чувство, что нынешнее джинсовое поколение если и поймет наши трудности в части нехватки одежды, но вряд ли примет наши эстетические переживания. Ведь вездесущие джинсы в наше время считались бы штанами из мешковины и обладатель их, выходя на люди, испытывал бы явное смущение.

Между прочим, еще в 50-е годы требования к человеку, идущему по улице Москвы, были не очень либеральными. Мужчина с авоськой вызывал невольное любопытство. Они носили портфели - саквояжи или небольшие чемоданчики. Мне как-то пришлось некоторое время поносить десантную куртку - офицерскую, из темно-зеленого авиазента, с цигейковым воротником; я в ней на улице города ощущал себя неуютно.

Сейчас произошло странное сближение неряшливости в одежде с простотой поведения. Вместе с этим принизилось значение понятий совести и достоинства человека: он стал более терпим к аморальным поступкам и уголовным преступлениям.

А может это стариковское брюзжание на прогресс? А тогда, как объяснить уничтожение себе подобных, без объявления войны?

Не время самодельным обобщениям. Возвращаемся в колхоз "Передовик".

Мама в колхозе была занята на разных работах. Как тогда говорили в полеводстве: подготовка земли к севу - пахота-бороньба, сев, прополка, жатва. Работы, связанные с обмолотом и очисткой зерна. В животноводстве: конюх, доярка, уход за овцами.

Был еще сенокос, пожалуй самая веселая, хотя и нелегкая работа: лето, солнце, речка, свежий запах трав. Косили вручную косой-горбушей. Форма горбуши - часть окружности большого радиуса. Полотно стальное, шириной 4-6 сантиметров, затачивается - как нож. Полотно крепится к деревянному косьевищу криволинейной формы. Косы бывают "женские" и "мужские" длиной от 0,6 до метра. Длина косьевища порядка полуметра. Полотно и косьевище расположены в одной плоскости, поэтому косец работает согнувшись так, что его рука с косой находится на уровне среза травы.

Почему же горбуша? В нашем лесном крае сенокосные угодья в пойме небольших речек, отвоеванные от леса. Первую траву часто косили, когда еще не выкорчеваны пни. Да и потом на пожне немало препятствий: коряги, принесенные половодьем, кусты, отдельные деревья. Там негде развернуться обычной косе - "литовке". Горбуша в России сейчас редко где применяется и когда в разговоре о сенокосе я её описывал, собеседник обычно "догадливо" восклицал: - "Так это же серп!".

Пашни в колхозе было так мало, что вплоть до войны вырубали лес под нее; эти работы назывались "валы". Как они велись? Весной, до начала полевых работ, в лесу вырубается полоса таким образом: деревья валятся с двух сторон к центру полосы, образуя вал. Разумеется никаких механизмов - топор и двуручная пила. Пилить и рубить нелегко, но работа веселая: с глуховатым шумом валятся ели-великаны, с треском и хрустом шмякаются огромные кроны осин; удлиняется полоса открытого пространства и растет пышный вал из разноцветных деревьев и подроста! На другой год подсохший вал сжигают. Сгорает не всё - несгоревшие части стволов скантовывают в кучи. Вся полоса становиться черной от гари. Остались обгоревшие пни крупных деревьев, пни подроста подрублены и выдраны.

Прямо в золу сеют озимую рожь; почва при этом естественно не вспахивается, а обрабатывается специальной высокой бороной с деревянными зубьями. Получается хороший урожай, но только один год..

Затем полоса на несколько лет забывается, пока не подгниют пни. За эти годы на ней последовательно растут: сморчки, земляника, малина, буйствует Иван-чай. Наконец, корчуют пни, полоса распахивается и становится пашней.

В колхозе сеяли лен; волокно сдавали государству. Чтобы получить волокно нужно было вручную производить трудоемкую и пыльную работу, описанную раньше.

Пожалуй самыми неприятными работами были прополка - жара, оводы, колючки, согнутая спина и жатва серпом - неудобства те же.

А приятные: сенокос (о его особенностях я уже сказал) и может быть молотьба конной молотилкой, когда создается слаженный и шумный ансамбль дружной работы.

Для меня любимой работой была пахота: идя за плугом по мягкой влажной борозде, при виде непрерывного появления из под лемеха маслянистого серо-фиолетового пласта, я испытывал непонятное удовольствие. Зимой, а во время войны и летом колхозников, по разнарядке, направляли пилить лес. Это тяжелая и в чём-то опасная работа. В колхозе работали конечно не 8-10 часов, а все 12-14. А дома, особенно для женщин, были еще скотина и дети.

Итак, мы живем в Срябинской. В нашей семье появляется сестра Маша. Совсем крошкой она заболела и умерла.

...Больной сестре давали пить тёплое молоко. Она не может уже и пить. Молоко с пенками стоит на шестке. Мне хочется его выпить. Я прошу у мамы, она: "Это Мане". Через какое-то время Маша перестает дышать.
Я ничего не понимая и не чуя ни своей, ни маминой боли утраты, снова прошу молоко. Мама изменившимся голосом: "Пей". Я пью молоко с пенками.

Всю жизнь мне стыдно за этот поступок пятилетнего себя. Вина двойная, перед сестрой и мамой: я не видел её боли и не сопереживал с ней. В эти годы, до школы у меня были и другие, хотя не такие стыдные, но не очень логичные и небезопасные поступки.

ПОЯСНЕНИЕ: В НАШИХ КРАЯХ НЕОБОСНОВАННО ВЫСЕЛЕННЫХ КУЛАКОВ В СЕРЕДИНЕ 30-Х ГОДОВ РЕАБИЛИТИРОВАЛИ. БОЛЬШИНСТВО ИЗ НИХ ОСТАЛИСЬ В ГОРОДАХ ИЛИ ПО МЕСТУ ВЫСЫЛКИ. ИЗ ТРЕХ СЕМЕЙ ДЕРЕВНИ СКРЯБИНСКАЯ ВЕРНУЛАСЬ ОДНА СЕМЬЯ - НЕ ПОЛНОСТЬЮ: СЫНОВЬЯ ОСТАЛИСЬ НА УРАЛЕ - РАБОТАЛИ НА ЗАВОДЕ, А ОТЕЦ С ЖЕНОЙ ВЕРНУЛИСЬ И ЖИЛИ В СВОЁМ ДОМЕ. ПЕТР РАБОТАЛ МЕЛЬНИКОМ НА СВОЕЙ - ТЕПЕРЬ КОЛХОЗНОЙ МЕЛЬНИЦЕ. НИКАКОГО АНТАГОНИЗМА МЕЖДУ НИМ И ЕГО "ГОНИТЕЛЯМИ" НЕ НАБЛЮДАЛОСЬ.

...Однажды мне захотелось узнать: горит ли хлеб. Я взял корочку, долго зажигал ее спичками. Когда да же она занялась, на ней, потрескивая, появился огонек, я вдруг, от непонятного испуга, бросил её за стоящий у стены шкаф. К счастью природа и бог решили прекратить мой сомнительный эксперимент.

...Мама протопила печь, разгребла угли по всему поду, чтобы он был равномерно прогрет для выпечки хлеба. Сама ушла доить корову. Я смотрел на поле малиново-рдеющих углей и вдруг, схватив кошку, бросил ее в огнедышащий горн. Она, одурев от нестерпимого жара и моего наглого коварства, пронеслась пару кругов в пекле, наконец одним прыжком вылетела из чела печи, через стекло окна, на улицу. Войдя в избу мама, увидев, что через разбитое окно валит белый холод, спросила: как я разбил стекло. Я сказал, что это сделала кошка, умолчав о своем соучастии.

Из моего детства ясно помнится семья деда, с которой мы жили под одной крышей. Сам дед Тит Андреевич, выше среднего роста (по антропологии того времени), бородатый старик с взлохмаченной головой и неулыбчивым, как бы недовольным, лицом.

Бабушка Неонила Василисковна - довольно шустрая старушка небольшого роста, хлопочущая у печи среди ведер, чугунов и ухватов, время от времени бросающая отрывистые фразы кому-нибудь из дочерей.

По возрасту дед и бабушка в колхозе не работали, но дед иногда что-то делал для колхоза по части деревянного инвентаря: грабли, вилы. В остальное время рыбачил, ходил за грибами. На реку и в лес ходил с пестерём, из которого дома вываливал то рыбу, то грибы.

Бабушка была постоянно занята в домашнем хозяйстве- огород, печь, скотина. Отношения деда с бабушкой мне видятся суровыми: когда они были одни, я часто слышал их длинные пререкания, смысла которых я не понимал.

Деду, творческому человеку, привыкшему к свободному труду, претила колхозная жизнь и многие порядки советской власти. Иногда он по своему критиковал ее: "У коммунистов Ж. широкая, всю папиросную бумагу на подтирку извели"- говорил он, свертывая цигарку из грубой газетной бумаги вместо нежной папиросной, которая куда-то провалилась, как и многое другое, с приходом советов. Если бы его высказывания дошли до властного уха, дед мог оказаться на Соловках. Он умер в 1935 году.

Дети деда приняли советскую власть и колхозы как данность, не исключая при этом надежду на обещанную маннонебесную будущность. А колхозная жизнь принялась еще и потому, что в хуторском единоличном хозяйстве приходилось работать, если не по времени, то по усилиям, больше. Там вся пахотная земля отвоевывалась у леса, да и труд на себя затягивал.

Мой отец, со временем, был избран председателем колхоза. Правление было в деревне Телегинской. Я его не видел неделями: он уходил, когда я еще спал, а приходил - уже спал. Выходные были редкими да и тогда дома он был не весь день: являясь членом партии, ехал или шел в сельский совет на собрание - заседание.

Одно время было: отец - председатель, дядя Василий - счетовод, тетя Настя - кладовщик. Это дало повод одной женщине-острячке сказать: -" Титов колхоз!"

В наших семьях было по ружью: у отца - пистонка, у дяди Тимы - переломка. Были две гармони: у отца - русского строя, у дяди Тимы - хромка. На гармони играли: отец, Василий и Тимофей, а уже позже и я. Думаю, что играл и дед, но я не слыхал его игры. Пожалуй и игры отца - считалось, что семейному человеку в возрасте, это не к лицу.

Бабушка Агриппина- мать мамы смирилась с "неравным" браком и даже может втайне гордилась, что муж ее дочери руководит колхозом. Она не была лишена тщеславия: когда в 1949 году я появился перед ней в офицерской форме, её глаза светились не только от радости встречи, но и гордости за своего внука. Бывая у нас, она всегда приносила какие-нибудь гостинцы: шанежки, вареные яйца.

Отец с мамой были очень привязаны друг к другу, и я не помню, чтобы они грубили между собой.

В 1933 году родился брат Николай; мне приходилось быть его нянькой.

В мои обязанности входила поливка огорода, водой из ручья. Любимым занятием были походы за ягодами: земляника, малина, черника.

...Иногда по воскресеньям в виде праздничного завтрака мама пекла оладьи (колобы). Ели их горячими: с топленым маслом, медом или с ягодами в сметане. Моей обязанностью было: пораньше встать и сходить за ягодами. Как-то раз мне не хотелось вставать и попререкавшись с мамой, схватив посуду, я быстро, почти бегом, пошел в поле. Позднее я услышал, как мама кому-то говорит: - Я поругала Мишу, а потом увидела как он побежал и думаю: может его нечистая сила потащила.

Каждую субботу в любое время года была обязательно баня.

...Мы с дядей Васей идем в баню. Ночь морозная, звездная. Останавливаемся, он показывает на белесую полосу в небе: " Млечный путь".

Кроме работы были какие-то и развлечения: зимой посиделки, куда собиралась молодежь - гармонь, пляски с частушками. Летом - то же, на свежем воздухе. Характерно, что выпивки при этом практически не было по экономическим и этическим причинам. Сквернословие решительно осуждалось.

Была популярной игра в шар. Шар изготовлялся из прочного березового капа, березовые же палки - биты. Играющие делились на две команды: одна была в "поле", другая била по шару. Шар подбрасывался, очередной игрок битой должен был попасть в него. Полевая команда должна была, в свою очередь, подбить шар в воздухе; если это удавалось - команды менялись местами.

Отмечались праздники, как новые - советские, так и старые - христианские. Пожалуй самом массовым и любимым была Троица; где-то уже в июне, когда расцветала наша северная природа и было тепло. Здесь шел в ход и алкоголь и завязывались потасовки. Все это - под непрерывные звуки гармоник и топот пляшущих. Плясали коллективно кругом, плясали соло.

Такие праздники проходили в центре сельсовета - деревне Верхняя Волманга. Она живописно расположена на высоком берегу, где сливались речки Черная и Белая, образуя реку Волмангу. Деревня состояла из двух десятков домов, в том числе зданий школы, сельсовета, магазина - единственного на все семь колхозов. От деревни Волманга до ближайших магазинов, лесного бездорожья было: в одну сторону 25 километров, в другую 35. В прочих направлениях были бескрайние леса без дорог. Да магазина хватало и одного, ибо основное население жило натуральным хозяйством, постоянными покупателями было не более двух десятков, получающих зарплату из бюджета. Одно время их было больше: на территории сельсовета был лесопункт, в котором работало десятка три кадровых лесорубов. Потом он был ликвидирован.

В В-Волманге была пекарня, почта и изба-читальня; располагались они в частных домах.

В те времена почта работала как швейцарские часы: по бездорожью, за 100 километров, районная газета доставлялась в любую деревню на следующий день. Пред войной из районного центра Опарино в В-Волмангу провели телефонную линию и установили на почте аппарат.

Вместо того, чтобы проводить праздник вместе со всеми, да и просто в выходной летний день я любил уходить в молодой березняк с топором, строить там шалаш и какое-то время проводить в нём, любуясь окружающим изумрудным морем листвы, неопределенно мечтая о будущем. Вообще в ранней юности я был самонадеян, мое ЭГО нашептывало мне: "Ты не такой как все, ты выше окружающих тебя". Это продолжалось до тех пор, пока я две недели не проучился в 8-м классе Опаринской средней школы и окончательно испарилось в Тюмени, где голодно-холодная солдатская служба решительно нивелировала меня со своими товарищами по лиху: неотвязные мысли о насущном вытеснили все.

Прошли годы. В учебе, работе, различных занятиях "хобби", почти всегда мои успехи были выше средних, а часто и доминировали над коллегами.

Из памяти о деревенских праздниках:

...В один из них, когда учился в 5-м классе и жил на квартире маминой двоюродной сестры, меня поманил ее сын - мой троюродный брат Иван, повел на сеновал и дал мне бутылку с водкой. Я отпил обжигающей жидкости и не испытал никакого удовольствия, а скорее наоборот.

...Поперек улицы, прямо в пыль ложится мужик. Другой, поприличнее одетый, обладатель одного из двух велосипедов на всю округу, разгоняется и переезжает лежащего. Это делалось "на спор".

Собравшаяся толпа с интересом наблюдала аттракцион, тем более, некоторые впервые видели двухколесный транспорт.

Лесопунктовские кадровые рабочие резко отличались от деревенских своим приблатненным поведением.

...Сидит старший брат моего товарища Виктора Ш, за его спиной стоят двое кадровиков; один из них - Павел Ю. И вот Павел достает нож и показывает, как бы он ударил под лопатку.

После войны я гостил у дяди Васи, жившего на Чернорецком лесопункте. Шли на реку, дядя остановился со встречным мужиком.

Им оказался Павел Ю., который прошел войну, в меру пил, вел жизнь обычного статистического лесоруба. И как оказалось, был женат на моей однокласснице Любе С.

...1-е Мая. Только что сошел лед. Лезет в воду и пытается переплыть, холоднющую и бурную в это время Волмангу, сельский интеллигент - зав избой-читальней Александр Н. Видимо на это его подвигла любовная дилемма: он одновременно ухаживал за продавцом - красавицей Таей и за моим классруком Ольгой С.

После целого дня, проведенного на шумном празднике, вечером еще долго в ушах звучат гармоники разных тонов.

Ш К О Л А

В 1935 году я пошел в 1-й класс В-Волмангской начальной школы. Нас увозили в понедельник утром, если был санный путь, на неделю. Жили, кто в школьной общежитии, кто у родственников. Домой возвращались пешком.

Мой первый учитель был Семен Михайлович Н.

Учась в 1-м классе, я квартировал в семье сводного брата Ивана. Он жил с матерью Анисьей и братом Георгием, который был учителем. Жили они в "шестистенке". Одну комнату занимали хозяева, в третьей жил Семен Михайлович с женой Тамарой. У Георгия был детекторный приемник - невероятно редкая вещь в то время, в нашем медвежьем углу.

...Я лежу на печи. На столе горит лампа, сидят Георгий с Тамарой. Шушукаясь, пишут что-то друг другу на листке бумаги. Открывается дверь, входит Семен Михайлович. Георгий, мгновенно надев наушники: - Семен Михайлович, хотите послушать, хорошая музыка. Семен Михайлович не ответил и немного постояв в центре комнаты, вышел. Вскоре ушла и Тамара.

Семен Михайлович был высоким, стройным мужчиной с холеным ликом, Георгий Николаевич - низкого роста, с невыразительным, немного тронутым оспой, лицом.

После войны Георгий, будучи офицером КГБ, несколько лет вылавливал "лесных братьев" в Прибалтике.

В школе я учился хорошо. Оценки "Отлично" тогда не было и в моих тетрадях Семен Михайлович размашисто писал "Оч.хорошо".

Кратко опишу свою первую школу. Она располагалась в специально построенных двух однотипных зданиях, каждое на два класса.

Здание представляло собой обыкновенный деревянный пятистенок (правда не знаю почему такие здания у нас назывались -"пятистенком", тогда как оно при трех помещениях имеет шесть стен). Все помещения примерно одинаковой площади.

Вход с улицы - в среднее помещение через просторные сени, в которых были кладовки и туалеты, разумеется не отапливаемые. Это помещение служило для перемен и являлось общежитием для "иногородних". По обе стороны были классные комнаты с обычными партами, доской и столом учителя.

В комнате - общежитии стояла русская печь; в классах были небольшие печи, типа "голландских". На большой печи сушилась обувь. В маленьких печках, во время вечерней топки, ребята что-то варили, чаще всего - картошку.

Спали все на полу, на своих постелях, которые утром выносились в кладовку. Домашнее задание делали за длинным столом, при скудном свете висячей керосиновой лампы. Свои нехитрые продукты питания ребята хранили в мешках, в холодном чуланчике.

Школа стояла на краю деревни, на так и называемом "школьном" участке. Сзади школы был учительский дом: в нем жил заведующий. Со школьного участка открывался великолепный вид на место слияния речек: Белая и Черная превращались в Волмангу. Школьные принадлежности были в величайшем дефиците; по итогам четверти, в виде премии, я получал пару тетрадей в 12 листов и столько же карандашей. Сейчас, когда я смотрю на изобилие разнообразнейших толстых - тонких книжечек для школьной записи - с грустной нежностью вспоминаю тоненькое синенькое диво с изображением "Трех богатырей".

Из памяти начальной школы:

...Иногда учитель оставлял меня на уроке чтения за своим столом. В первое мое задание произошел смешной, но не для меня, казус. Смущенно сев на учительский стул и заглянув в список учеников, я произнес "Манькова Зая". По классу пробежал сдержанный смешок, никто не поднялся и тут с ужасом до меня дошло: - Зайкова Маня.

...В 3-м классе учитель - требовательный и по-домостроевски жесткий человек (говорили что он сын попа). Воспитывал своих учеников особым методом: оплошность ученика выставлял на показ не только своему классу, но и всей школе.
Помниться экзекуция, которую он устроил Мише С. На большой перемене поставил в круг свой третий, в центре - Мишу и начал всячески его поносить, стыдить, произнося обидные слова. К зрелищу "аутодафе" присоединился и соседний класс. Миша, маленький, жалкий, опустив голову, плакал навзрыд.
Ребята испуганно молчали и только садист являл победоносный вид.

...Мальчик Толя К., видимо из разговоров взрослых узнал, что из мест высылки возвращаются "кулаки" и со злорадством заявил в кругу ребят, с тем, чтобы слышал и я: " Скоро начнется Куликовская битва",- то есть вернувшиеся расправятся с активистами, каковым был и мой отец. По спине у меня пробежал нехороший холодок.

...Внушительную встряску моя детская психика получила совсем по другому поводу.
Учась во 2-м классе, я жил в общежитии. Как-то После уроков ребята имитировали бросок палки в окно. Мальчик брал палку, замахивался, опуская её за спиной, выбрасывал вперед пустую руку. Посмотрев на эти потуги, мне пришла в голову мысль: модернизировать этот трюк (это было моё первое "изобретение"). Я взял палку и с силой бросил её перед собой в пол. Она "удачно" ударилась торцом и спружинив, влетела в стекло. "Дзинь": ребята замерли, меня обдало жаром. В мгновение я представил и гнев заведующего школой - сурового усача Ивана Васильевича и не по-детски трезво ощутил трудности родителей: достать стекло - дефицит и вставить его, а деньги!

С раннего детства я был любознательным. Информации в деревне о жизни страны в то время почти не было: радио нет, газета - районная "Опаринская искра"; центральные выписывал может только кто-то из учителей. Как же я утолял жажду любопытства?

...Слышу один мальчик из 4-го класса произнес слово "метро". Я спрашиваю:
- Что это?
- Дашь хлеба - скажу. Отрезаю ему кусок.
- Метро - это, когда поезда под землей ходят. Информация краткая, но я доволен и этим. Тем более, я уже знал, что поезд - машина, идущая по рельсам.

Воочию поезд я увижу еще не скоро и совсем не предполагал, что накатаю на нем сотни тысяч километров.

Что еще запомнилось из времени начальной школы? Сломал ногу.

...Дело было на 8-е марта. Часть школьников ушла домой, другая - осталась в общежитии.
Выходной день, несколько ребят, разделившись на две группы, играли в войну. Утомились, кто-то предложил сделать перерыв. Я вдруг ощутил себя стратегом и крикнув: " В войне перерывов не бывает", обхватил "противника" за шею и стал заваливать его на себя; обхватившие сзади, меня согнули таким образом, что я оказался на спине с подогнутыми под себя ногами и "противником" на себе. Появилось неприятно-упругое напряжение в ногах, раздался щелчок и игла боли пронзила левую ногу.
Битва моментально закончилась. Притихшие противники взвалили меня на санки и к бабушке, которая одиноко жила в избушке - баньке и правила вывихи. Она определила трещину голени и наложила лубок.

Потом меня увезли домой. Ночь я провел без сна. Днем приехал фельдшер Степан Михайлович, ощупал опухшую ногу и изрек: - "Перелом". Мама на это: - "Егоровна сказала - "трещина". Степан Михайлович, с неудовольствием, что у него какая-то бабушка отняла первородство диагноза: - "Трещина, трещина - п р о д о л ь н ы й перелом!" Ногу перебинтовали и уложили на мешочек с зерном. Не менее двух недель я пролежал, сколько-то ходил с костылем, еще с полгода хромал из-за растяжения связок. В дальнейшем нога никогда (тьфу, тьфу) не напоминала о необходимости перерыва и на взрослой войне.

После окончания начальной школы я должен был ехать учиться в неполную среднюю школу, находившуюся в 50-ти километрах от дома, в Крестах. Там же была, ближайшая к нам, больница и жил фотограф.

...Мы с мамой идем в больницу. Лето, тепло, я босой. Пройдя бывший свой хутор на корчевке, заходим к Ончуровым, где еще живут. Хозяйка посылает дочь за клубникой; я впервые вижу такую крупную землянику.
На обратном пути из больницы зашли к фотографу. Эстонец Лив нас запечатлел своим огромным фотоаппаратом: мама стоит непривычно напряженно и я - маленький, босой и несколько растерянный.

Поход в больницу, вероятно был связан с какой-то консультацией, которую не мог обеспечить наш Степан Михайлович.

...Как -то ранней весной я тяжело заболел. Что это было - не знаю. Помню: была высокая температура, галлюцинации. Мне ничего не хотелось есть. Приходила бабушка Агриппина с печатным печеньем, улещала меня поесть, а я с отвращением взирал на лакомство.
Помню: мне не хотелось умирать, а если уж этому быть, то я эгоистично собирался забрать с собой и маму. Мне казалось чудовищной несправедливостью, что вот я уйду, а всё здесь останется по-прежнему, как будто ничего и не произошло.

Наконец я выздоровел. Лето было в зеленой красе, когда я вышел на ослабевших ногах в огород и лёг под крону растущей там березы: видел и слышал тихо шепчущиеся листья на фоне сине-голубой бездны. Всё вокруг было заполнено теплом яркого солнца, Ослепительного, после долгого заточения в избяных сумерках. И еще что-то витало в воздухе; оно наполняло меня умиротворенностью и единением с природой. Проплывающие легкие облачка уносили волнения прошедшей болезни, ласково-тихий ветерок навевал надежды на будущее, Природа входила в меня благой вестью, наполняла редким чувством необъяснимого блаженства.
Думаю - это был тот душевный подъем, который принято называть с ч а с т ь е м.

Это была реакция в связи с перенесенной болезнью. Но в моей жизни бывали редкие минуты единения с природой и не связанные с пережитой опасностью. Как то я прочитал у Толстого описание чего-то подобного.

П Е Р Е Д    В О Й Н О Й

В деревне не было моих ровесников. Один из двоюродных братьев - Миша был на 2 года моложе, поэтому не всегда был интересен для общих дел. Напротив нашего дома жили Рогачевы. Их сын Аркадий был на три года старше меня и обычно мы с ним ходили на рыбалку, за грибами и ягодами. С нами иногда ходила его младшая сестра Валя, которая была года на три моложе меня. Их отец раньше был председателем колхоза.

...Собираем чернику: я, Аркадий и Валя. Ягод много - сизо-темно-синие. Обычно брали с собой корзины, или другую крупную посуду и так называемую "набирушку" - кружку. Корзина где-то стояла, ягоды собирались в кружку, а потом высыпались в корзину. У Аркадия в тот раз вместо корзины был котелок. В лесу тихо, только у уха - комариный писк; вдруг плаксивый голос Вали:
- Аркаша, я в твой котелок вступила!
Аркаша, еще не видя, но ясно представляя свою катастрофу, разряжается громкими, но печатными ругательствами.

Аркадий еще до войны успел закончить железнодорожный техникум. На войне командовал артиллерийской батареей - уцелел. После войны работал в Перми, на железной дороге, в звании генерал-директора.

Еще воспоминания из малого детства - времен начальной школы.

...Мы. ребята, сидим на берегу Белой, около мельницы - загораем (хотя это понятие не было в обиходе деревни). Один из нас - сын мельника инициирует, пока отца на мельнице нет, поход за сушеной рыбой, хранящейся в помещении. Лезем через слив на водяное колесо, по рабочим колеса и шестерням привода в техническом этаже, на второй этаж, к жерновам. Поднимаемся наверх, в склад зерна, где из ларя и набираем мелкую сухую рыбёшку.

Вспомнив эти походы взрослым, я был испуган задним числом. Любой прорыв воды на водяное колесо, да и просто вернувшийся мельник поднял затвор и запустил мельницу - моментально ожившие колеса- шестерни перемололи бы всех, кто в это время был в "походе".

...В деревне Телегинской произошел пожар, сгорело три дома. Был сенокос, дома - только малые дети и древние старушки. Пока прибежали взрослые с лугов, пожар уже миновал пик. Дома были крайние, ветер дул от деревни. Так что делать было ничего не нужно.
Люди молча смотрели на огонь; хозяева домов были в отчаянии, женщины плакали.
Вдруг один из погорельцев - Петр М. схватил своего младшего сына Митю и пытался бросить в огонь. Но Петра тут же облепили стоящие рядом женщины и мужчины: Митя был пока спасен.

Будто бы Митя принес спички и с двумя мальчиками, разжег костер у дома. Пожар оставил без всего три семьи и Петр, кроме боли за утрату своего имущества, еще чувствовал и вину перед соседями.

В дальнейшей жизни Мити проклятия, лившиеся на его голову во время пожара, обернулись трагедией: его обнаружили в реке с переломанной рукой. В связи с этим был осужден и посажен некий Яков Н., имеющий в народе кличку - Яша Сера. Яков - сварливый старик-рыбак из соседней деревни.

Произошло по-видимому следующее: Яша едет на лодке проверить морды в своем езе. Ез - перегородка русла реки: сверху жерди, в воде - колья и еловые вершинки. Кое где оставлены ворота, туда ставятся морды. Морда - сплетенная из прутьев ивы ловушка с коническим отверстием, куда рыба входит, а обратно выйти не может. Яша едет и видит: Митя на его езе, поднял морду, с известной целью. Увидев хозяина еза, он оцепенел. При виде явного покушения на свою собственность, Яша осатанел и саданул веслом по Митиной руке. От дикой боли, не осознавая происходящее, выпустив морду, Митя рухнул в воду. И утонул. Мог ли Яков спасти его? Если Митя упал со стороны еза, где был на лодке Яша, то можно было попытаться Мите помочь. А если он упал по другую сторону - Яков не успел бы ничего сделать. А наихудшее: Яша потерял самообладание от того, что изуродовал Мите руку - "концы в воду". Гибель Мити потрясла людей, не привыкших к зверству.

В начале 60-тых я намеревался написать рассказ; одной из тем был этот случай. Но проявившаяся болезнь пресекла мое намерение - излишние эмоции. Совсем недавно вспомнились те далекие события и получили неожиданное осмысление.

В разговоре с братом Николаем, я спросил: - "Кто снаряжал маму в последний путь?" Он: - "Домик сделал Петр М.- её двоюродный брат". В моем сознании возникла фигура сына Петра - Вени, с которым в детстве я удил рыбу и плавал в лодке стрелять уток. Вспомнился его бедный брат. И тут я понял, почему трагическая участь Мити держалась в моем сознании - он мой родственник.

А вообще в наших краях люди жили бедно, но дружно: соблюдались старинные нравственные устои. Уголовные преступления были редчайшим исключением. В нашем колхозе я не помню случаев воровства. Замков, практически, не знали.

Были любители выпить и покуражиться, но пили только в немногие праздники. Да и что пить? Водка - денег нет, самогон - тюрьма. К каким-то торжествам варили пиво и брагу. Не было пьянки, не было и драк, кроме детских.

Убийств на моей памяти не было, хотя оружие - почти в каждом доме. Но был странный случай в Сухинской.

...Идет охотник из леса. В крайнем доме хозяин сидит на крыше - ремонт. Охотник вскидывает ружье:
- Подстрелю, как рябчика!
- Стреляй! - Звучит выстрел - хозяин дома скатывается с крыши. Охотник был уверен, что ружье не заряжено.
Хозяин тоже знал правило - возвращаются с охоты с холостым ружьем. Оба ошиблись.

Этот роковой случай, десятилетия спустя имел трагическое продолжение. Во время войны пришел с фронта раненым, полуслепым сын хозяина этого дома Вася К. Он был образованным, с чувствительной душой. А тут: слепота, нудная полуголодная повседневность глухой деревушки. Близких людей нет. В одну осеннюю ночь он ушел из жизни, как и отец, с помощью ружья. Только не крикнул: "стреляй", а сам нажал на курок.

В деревне даже громкие голоса взрослых являлись исключением; временами только тетя Ирина приводила в порядок свой расшалившийся выводок.

При встрече женщин на улице, иногда слышалась фраза: "приходи ко мне "балесить-то". "Балесить" - разговаривать, беседовать. Много деревенских - местных слов и выражений было в обиходе, не слышанным мною в других местах,

Например: "колобы"- оладьи, "бурак"- туесок из березовой коры, "губы" - грибы, "баско" - хорошо, "лонись" - прошлым годом и многие другие. И вместо "папы" было "тятя".

Так же была особая интонация - "говор", который характерен для северных областей: Архангельской, Вятской, частично - Костромской, Ярославской, Нижегородской. Своих земляков можно по "говору" узнать везде. Я и сам не освободился от своей "мовы" до сих пор, хотя родные места покинул 16-летним.

Толерантности населения может способствовала мононациональность: все были русские, во всяком случае - убеждены в этом. Матом мужчины ругались далеко не все; женщины - исключения. В нашей деревне было три женщины со стороны. Две из них отличались более раскованным поведением: одна из Перми, другая - деревенская, но из более населенного края.

Возвращаемся в детство: далекое, милое, хотя и не всегда безмятежное.

...Мы со сводным братом Иваном идём по берегу Белой. Мне лет 8. Оба не умеем плавать. Летняя пора, тепло, но нас влечет на противоположный берег: там уютный мысок с несколькими стройными березками. Знаем, что здесь переход через реку.
Иван впереди, я - за ним. Он чуть выше меня, и с поднятым подбородком переходит. Я чувствую, что переход стал глубже; вода после дождя поднялась и течение сильное. Иду дальше на цыпочках - ноги отрываются от дна и меня сносит в омут. Вспыхнувшее чувство опасности заставило лихорадочно перебирать ногами и руками. И вот уже пальцы ног цепляются за дно: я выбрался из гибельной глубины.

...Собираю малину на вырубке, в густом и высоком малиннике. Слышу: кто-то еще ходит. Сразу показалось странным: малинник далеко от деревни и сюда дети ходят одни редко. Встаю на пень: совсем близко медведь - шумно обсасывает малиновые плети.
Стараясь как можно тише, спускаюсь с пня и споро иду из малинника, в поле. Краем уха слышу, что и Мишка делает ноги.

Заканчивается учеба в 4-м классе и приятная новость: школа пополняется 5-м классом. В нашем сельсовете открывается неполная средняя школа - ШКМ - школа колхозной молодежи. В школу переоборудовали церковное здание, отдельно стоящее в 1,5 километрах от В-Волманги. Рядом кладбище: неухоженное, часть могил с крестами, некоторые обозначены лишь холмиками.

А во время войны и после совсем все порушилось, вместе с людской памятью. Когда в 1950 году мы с двоюродной сестрой пошли на могилу мамы - мы так ее и не нашли.

В 5-й класс, кроме ребят нашей школы, пришли ребята Нижне-Волмангского сельсовета, находившегося километрах в 20 от нашего.

Появились учителя - предметники: Иван Васильевич Большаков, - заведовавший начальной школой, стал директором и вел математику, Ольга Яковлевна С. - классрук, преподавала литературу и русский язык.

В школу ходили из дома уже каждый день. Мы считались достаточно самостоятельными и никаких квартир или общежитий для живших в пределах 4 -5 километров. Зимой, как правило, ходили на лыжах. Из нашего колхоза нас было трое: Коля Кокорин, Миша Ржаницын и я.

...Зима, идем на лыжах. Выйдя из леса на поле, решили покурить; это было уже в 7-м классе. Я попробовал немного - без последствий. Коля и Миша накурились до рвоты; выгребли табак из карманов и пообещали - больше никогда не курить.

К началу Отечественной войны наша семья жила в деревне Телегинская, занимая в доме Семена М. одну избу.

Получилось так, что в Скрябинской мы остались без крыши, правильнее, без боковой стены. Избу, в которой мы жили, купил, пришедший из армии, мужчина. Нам пришлось перебраться в небольшое помещение между избами. Хотя мой отец был председателем колхоза, не мог этой покупке противостоять, тем более, купить сам. Но потом произошло худшее: хозяин избы перевез ее в свою деревню и у нас не стало стены.

Отец из пикового положения искал выход: хотел переделать под жилье клеть. Изготовил специальный топор и начал в клети тесать стены. Но потом понял, что ему, занятому председательскими делами, перестройку эту не осилить. Ведь кроме тёски стен, которая сама по себе выглядела проблематичной, клеть надо как-то проконопатить, перебрать пол и потолок, прорезать окна и каким-то образом поставить печь - ведь внизу был погреб. Сначала мы перебрались к бабушке, семья которой к этому времени состояла всего из трех человек, а потом переехали в Телегинскую, где было жить сподручнее для отца - председателя.

В 1939 году родился брат Александр.

В О Й Н А !

В воскресенье 22 июня 1941 года была прекрасная погода (рифма не к месту). Мы - дети, да и многие взрослые весело проводили время, играли в шар. Вечером из сельсовета приехал нарочный и привез нескольким мужчинам повестки: явиться в военкомат; причина явки не указывалась - о войне не было никаких разговоров.

Утром в понедельник я поехал в лес, вывозить жерди для изгороди. У нас все пашни огораживались, чтобы на посевы не проникал скот. Еловые жерди были заранее заготовлены и находились в лесу в кучах.

...Небо заволокло тучами, потемнело. Предчувствуя дождь, я спешу: хватаю по 2-3 жерди и почти бегом тащу их на ось тележки. Запнулся за корень и с жердями в руках упал на локоть левой руки. Высвобождаюсь от жердей и ощущаю, как мою руку какая-то сила, выворачивая, ведет за спину.
От неожиданности и неведения случившегося, ощутив тревогу, напрягаю противодействую уводу руки. Рука возвращается на место, терпимая боль в плече и огромное эмоциональное облегчение.

Возвратился в деревню, распряг лошадь, пришел домой. На столе "Опаринская искра" и на ней - кричащее: "Германия вероломно напала на Советский союз!".

Возникшая волна тревоги быстро улеглась. Сказались возраст и впитанная атмосфера уверенности в своих силах; ведь только что "наголову разбили белофиннов".

Так в наших местах узнали, из пришедшей газеты, на следующий день, о начале самой Большой Кровопролитной Войны. Радио не было, телефон был в сельсовете, но видимо разрешения на немедленную информацию населения не было. Даже военкоматовские повестки, поступившие воскресным вечером, никого не насторожили.

Я отработал в колхозе до октября, пошел в 7-й класс.

Из нашего класса в 1941 году взяли в армию Ивана С. 1923 года рождения.

Всех здоровых мужчин из колхоза сразу же призвали.

Отца, как председателя колхоза, вначале не призывали. Его призвали в армию осенью 1941 года. Получилось так, что через месяц после его призыва, на председателей колхозов наложили бронь - армию надо было кормить.

В колхозе остались женщины, немногочисленные старики и дети. И этой малой силой надо было выполнять весь объем сельскохозяйственных работ.

В школе жизнь шла своим чередом. Даже учителя остались те же, так как единственный мужчина - физик слабо видел, а директор был немолод. На большой перемене Гена Б. играл на хромке, девчонки танцевали.

...Я смотрю на смуглую девочку из 6-го класса Валю В. Эта тихая, неулыбчивая девочка нравится мне. Она никогда не узнала об этом.

...- Полинка то, когда упала и показала Верещагинскому Мишке трусы, то так и убежала в лес - голос "вредной бабы" Авдотьи М. во время молотьбы. Сказано так, чтобы я услышал.

Авдотья - это та женщина, которая когда-то сострила: "Титов колхоз". Верещагины ей явно не импонируют. С её средним сыном Сеней мы были в дружеских отношениях. Он старше меня на год и уходя весной 1943 года в армию, сказал: - "Или грудь в крестах, или голова в кустах." Выпало - последнее.

Поля Ж. училась в одном классе со мной. Подвижная рыжая девочка с веснушками. Видимо когда-то она свалилась с задранной юбкой, но при чем здесь я?

Прошли годы и многие пути-дороги. Я учусь в военном училище, в городе Биробиджане. Получаю пухлый конверт с незнакомым почерком. Это было письмо от Поли Ж., где она многословно вспоминала школьные годы, свои тогдашние чувства ко мне и описывала свою взрослую жизнь в безрадостных тонах. Я, в свое время, не о чем таком не догадывался, а вот Авдотья М. от кого-то из деревенских девчонок чего-то слышала.

Питание в деревне совсем стало никаким; на трудодни получали еле видимый шиш - все для фронта. При выпечке хлеба в муку добавляли картошку, траву и даже опилки. Опилки!? Но ведь их надо еще напилить вручную, затратив при этом энергию, увеличивающую голод. Сначала пилили березу, потом липу - она мягче и пилиться легче. Липовые опилки статус муки получили, когда я был уже в армии. Брат Николай говорит, что липовую рощицу на лугах- "липняги", под которой раньше обедали косари - всю съели. Я и сейчас вижу, на луговом берегу Белой, прямоугольник взрослых лип и себя, сидящего под ними у костра, во время осенней пастьбы овец.

Боже мой, питание в войну! А что же мы видели в нашем медвежьем углу в мирное-то время?

...Мама откуда-то достала яблоко: оно было дивного цвета и аромата - может это был анис. Она разрезала его на дольки и никогда я больше не ел такого фрукта, как та четвертинка яблока.

...Учась в 4-м классе, я жил на квартире у родственников. Сын хозяев Иван прислал из Архангельска посылку, в которой были кисти необычных фиолетово-сизых ягод. Мне дали плотно упакованный конус; отщепляя по ягодке, я ощущал сладость и незабываемый аромат.

Через годы я ходил по виноградникам степного Крыма, с лозы срезал гроздья "Изабеллы"; она была сладкой и ароматной, но не в такой степени как та - первая кисть.

...Отец возвратился со сплава; лес по рекам плотами сплавлялся в Котельнич. Сплав продолжался недели 3-4. Это был ближайший к нам город на реке Вятке. Отец вынул из котомки связку золотистых колец; это я знаю - баранки. И еще какую-то коричневую палку. Пьем чай. Мне дали лоснящийся кружок, отрезанный от палки. Я попробовал: сырое мясо с сильным чесночным запахом - не стал есть. Мое первое знакомство с колбасой.

Были какие-то и домашние деликатесы. Например - тушеный в русской печи молочный поросёнок. Но это было так же редко, как и вкусно. Или суп из рябчика: мяса, правда, с гулькин нос, но аромат - неземной. Глухарь - мяса много, но запах хвои. Во время войны я впервые попробовал сохатину. Родственник - лесник отважился убить лося - время было несытое. В лесах лось всегда водился, но за охоту на него - тюрьма.

В детстве я не видел и белого хлеба: пшеница плохо родилась, да и мельница не могла дать полноценную белую муку.

Впервые и незабываемо на все времена, огромные, круглые, пышные, белейшие караваи я увидел и ел в Румынии, по пути на фронт. Но об этом - потом.

Я всегда любил ходить за грибами, ягодами; удить рыбу.

...Раннее утро, босые ноги холодит роса. Встает солнце. Тишина полная. Иду к месту, где вчера поставил крючок на щуку. Удача - удилища не видно: попавшая рыба выдернула удилище, которое специально не закреплялось, чтобы рыба не сорвалась. Рыба из омута уйти никуда не сможет: справа - плотина, слева - перекат.
Замечаю удилище у противоположного берега. Перехожу по плотине и осторожно взяв удилище, подвожу рыбу к берегу и вот щука извивается уже в моих руках. Ощущение - надо, читающему эти строки, пережить самому.

Я мечтал стать художником, рисовал. Помню - портрет Ломоносова, сделанный цветными карандашами, с репродукции. Однажды школа посылала мой рисунок и еще одного мальчика, на какой-то конкурс в Москву. Любил что-либо делать руками. Сделал модель грузовика, хотя настоящего еще не видал. Изготовил пистолет, из которого можно было стрелять. Делался он так: металлическая трубка, к ней крепилась деревянная рукоятка. По этой модели изготовлялась глиняная форма. Трубка укладывалась в форму; все заливалось свинцом. В трубке пропиливалось отверстие для запала. Заряжался пистолет серой со спичек. К запальному отверстию крепилась спичка, чиркнув коробкой по ней можно сделать выстрел.

В довоенное время в Москве существовала Станция юных техников, которая высылала чертежи для разных технических поделок.

У меня оказались чертежи на фотоаппарат "Лейка" и я, ни много, ни мало решил, в тех дремучих условиях, соорудить фотокамеру, совершено не думая, а где же я возьму объектив, который в спецификации значился "покупным изделием". Из дерева и дерматина был склеен корпус.

Многое я делал для хозяйственных нужд. Например туески из бересты, в которых носили молоко или квас на сенокос; с ними ходили за ягодами, на рыбалку. Самым сложным, что было сделано мною в то время - сапоги. У отца хранились заготовки - кожа на сапоги, был инструмент и колодки. Но колодки я игнорировал, подошву крепил березовыми шпильками на имеющейся железной лапе. Сапоги вышли несколько бесформенными, но все- таки это были сапоги, а не лапти. Кстати, как раз лапти- то я ни разу и не плел, хотя сам их носил.

Мама во время войны катала валенки; очень трудная и тяжелая работа. Об этом поведал мне брат Николай; я в то время уже служил в армии.

Мама чистила колодец, опасно опуская 10-летнего брата на большую глубину. Вообще мама многое умела и вынуждена была делать во время войны, когда мужчин в колхозе не осталось. Она одинаково хорошо ухаживала за лошадьми, сушила снопы в овине, занималась пчелами.

...Ночь. В яме под овином горит жаркий костер. Время от времени мама подкладывает в костер березовые поленья, искры красноватыми мотыльками устремляются вверх. По стенам мечутся наши огромные бесформенные тени. В яме жарко, горячий воздух идет в боковую пазуху под колосники сушильной камеры, испаряя влагу из загруженных в неё снопов.
Надо так поддерживать огонь, чтобы он не разбушевался и не сжег овин вместе с ригой, но и снопы чтобы были готовы к раннеутреннней молотьбе.

Из рассказа брата Николая:

"...Я пас в котловине овец, Вдруг прибежали собаки - стали драть овец. Это были волки: война выгнала их из полустепи, где они в основном обитают, в северные леса. Овцы сгрудились и устремились в деревню. За ними - волки, хватая их зубами. Ни одну овцу не задрали, но у многих оказалась содранной шкура. Мама "цыганской" иглой зашивала висящие лохмотья".

С началом войны мои поделки "для души" закончились: надо было работать в колхозе по-взрослому.

Я очень любил читать, но на этом пути были непреодолимые препятствия. Книги - откуда их взять? Свет - керосина нет, лучина мешает спать домашним; иногда читал при лунном свете.

В В-Волманге были две библиотеки: крохотная - в школе и немного побольше - в избе-читальне. Все было просмотрено и прочитано. На потолке дома была плетеная корзина с книгами дяди Тимы - учителя. Я как-то заглянул в неё; там оказалась в основном методическая литература. Среди книг довлел толстый том в зеленом коленкоре - "Педагогическая поэма". Педагогическая, значит тоже для учителя: ни одной иллюстрации, сплошной текст. Но однажды я сделал попытку вчитаться в этот, зрительно монотонно-скучный порядок слов. Прочитал встретившийся диалог и тоскливая зеленая глыба встрепенулась и преобразилась в "Поэму". Я был несказанно рад такому большому куску чтения. И позднее, перечитывая поэму, мне всегда вспоминался чудесный миг её открытия. Из того же кузовка была извлечена не менее замечательная книга - О.Дрожжин "Разумные машины". Изумление, её появлением в то время в нашей глуши, пришло позднее, когда я стал конструктором и начал понимать, что к чему. Все это произошло до войны, в году 39-40-м, это когда я её читал; издана же она была раньше. Книга, предвещающая эру к и б е р н е т и к и была напечатана в нашей стране, хотя позднее эта самая кибернетика обзывалась "буржуазной лженаукой".

Сейчас у меня на столе - великий плод "лженауки" - ПК, на котором я пишу эти строки, рядом лежит его сын - цифровой фотоаппарат.

С книгами, да и вообще с печатной "продукцией" до войны и годы после её, была просто беда. Отсюда, дети, имеющие от природы неплохие задатки, останавливались в своем развитии и получали толчок к нему лишь при переезде в город, или поселок с приличной библиотекой и радио.

Помню и другие случаи обретения книг в то информационно-голодное время. Отец возвращается с председательских курсов из Архангельска; при виде "ТОМ СОЙЕР" в светло-коричневом переплете, испытываю предвкушение интересного чтения.

Когда я приехал в Райцентр учиться в 8-м классе, то сразу же записался в школьную библиотеку и взял две книги: "Хлеб" А.Толстого и "Остров сокровищ". Авантюра с учебой у меня закончилась через две недели, но не хватило сил расстаться с непрочитанным "Хлебом" - увез его домой, хотя и опасался последствий содеянного.

Другое мое любимое занятие - охота, правильнее, прогулка по лесу с ружьем, иногда с собакой. У дяди Тимофея была гармошка, на которой я играл - довольно посредственно и легкое ружье 28 калибра, с которым я ходил по лесу. Целыми выходными я пропадал в лесу; идешь среди огромных елей, под ногами хвоя и отжившие стволы. Вверху синими прогалинками виднеется небо. Собака убежала вперед; встретимся с ней только дома. Тишина покрывается однотонным шелестом верхушек деревьев. Это в солнечный день. А когда по небу бегут, налитые дымчатым кварцем, низкие осенние тучи, то деревья многоголосо шумят и стонут. И тихое созерцание оставляет тебя: бушующий лес вселяет в душу настороженность и тревогу.

Иногда ходил на реку, стрелял уток, без результата: прогулки были отдыхом от повседневности. Взаимодействие с ружьем не было безобидным.

...Мы с Веней М., на его лодке, плывем по мельничному пруду за утками. Пристали к берегу. Веня стоит у кормы, я заряжаю ружье. Патрон раздут, с силой загоняю его в патронник. Ствол направлен в Веню. Он, видя мои потуги:
- Ну тебя, еще выстрелит,- и отходит в сторону. И сразу же, при очередной моей попытке, боек натыкается на капсюль - бухает выстрел, заряд дроби впивается в корму лодки, где секундами раньше стоял Веня.
Дрожь в коленках.

...В избе: держу патрон с осечкой в руке и шилом пытаюсь выковырнуть не воспламенившийся капсюль. Это все делается при заряде дроби. В какой-то момент мысль: "а вдруг капсюль сейчас сработает". Вынимаю пыж, высыпаю дробь, порох оставляю. Продолжаю попытки избавиться от капсюля.
Вдруг: сноп огня, грохот взрыва, патрон улетает и только боль в разом почерневшей ладони, сглаживает хлынувшую волну испуга.

Это происходит перед воинской припиской и если бы не извлеченная дробь покалечила руку - членовредительство - тюрьма. Попасть туда было просто.

По молодости я не вникал в политические процессы, но по газетным заголовкам: "Разоблачение банды шпионов", "Смерть врагам народа", ощущалась неспокойная атмосфера в стране задолго до войны.

У нас в сельсовете не было своего милиционера, но я его видел несколько раз, хотя он был один на несколько десятков деревень и хуторов, разбросанных на площади полутысячи квадратных километров бездорожья.

Из нашего сельсовета, кроме кулаков, арестов я не знаю. Атмосфера страха же чувствовалась во многом.

...Один из моих дядей мелкокалиберной винтовкой прицелился в портрет, на оклеенной газетами стене. Второй, с явным испугом, схватился за ствол и отклонил его.
Было очевидно: власть узнает - быть беде. В комнате были только они и я.

Осенью 1941 года в колхозе появились эвакуированные. Несколько семей расквартировались в Сухинской. Приехали они из Ленинградской области; в основном сельчане, привезли с собой косы-литовки. Одеты были, сравнительно с нами, существенно лучше. В работе были менее старательны. Например, на сенокосе отдыхали значительно чаще, садились с кличем: "На залогу"! Они были раскованнее, а молодежь - дерзкая. Кое-где обнаружились кражи, в деревнях появились замки.

Когда отец ушел на фронт, один из них стал председателем колхоза. Отец писал маме: "Миша пусть продолжает учиться".

Поэтому не только я - по молодости, но и мама не могла оценить реальную ситуацию: школа за 90 километров бездорожья, питание и дома скудное - делить на части нечего.

В 1942 году родился брат Алексей.

Осенью в конце сентября мы со сводным братом Иваном едем, по малопроезжей дороге, в Опарино. Едут на телеге наши вещи, а люди два дня месят грязь за телегой. Я определился в дом дальней родственницы, по предварительной договоренности. У Бондаревых был маленький чистенький домик. Хозяин работал на электростанции, жена - домохозяйка. Мне впервые доводиться жить в поселке, где есть железная дорога и электрический свет. В первую малосонную ночь я слышал громкое мычание быков, недоумевая: зачем же их так много. Только через несколько дней понял, что это гудки маневровых паровозов. В школу оформился без всяких помех. Что-что, а система образования Советской страны работала без сбоев и во время войны. Сижу на химии, слушаю преподавателя и ничего не понимаю: валентность? Что это такое? Стал слабовосприимчивым. Позднее, анализируя необычность своего состояния, пришел к выводу: мое подсознание трезво оценивало создавшееся положение и давало мне сигнал - учеба сейчас нереальна, не ко времени.

Что я привез с собой? Картошку, хлеб, сколько-то мяса. На две - три недели. А дальше-то что? Дома - голодное существование. Чего и с кем можно сюда послать? Н и ч е г о! Осознав, что никакой учебы не получится, через две недели, "по-английски", покидаю храм науки. Иван постарше - поопытнее в жизни, тщетность познания оценил сразу и устроился возчиком на хлебопекарню. Через какое-то время он сообразил: развозить хлеб голодным - несуразица и был уличен в присвоении целой буханки. Несовершеннолетнему - год тюрьмы.

Через год:

...Осенью 1943 года, я отправляюсь в армию. С несколькими призывниками поздней ночью приезжаю в ночлежный дом, перед Опарино. Темно лампа не горела. Устраиваясь на полу для сна, слышу знакомый басовитый голос: "Иван?" Окликнул. Он в темноте пролез ко мне:
- Отсидел год, иду в Волмангу.
Мы поговорили, не видя друг друга. Утром, когда я проснулся, его уже не было.

У Х О Ж У    В    А Р М И Ю

В армию Ивана взяли сразу же после нашей встречи. Был ли он на фронте - почему-то не знаю. После демобилизации жил в Вильнюсе, где служил в КГБ старший брат Георгий. Работал на кирпичном заводе, получил жесточайший силикоз. Последний раз мы встретились у меня в Москве, когда он, по совету врачей, ехал избавляться от селикоза жарким климатом Узбекистана. Там он пробыл неделю и вернувшись домой, был избавлен от всего сущего.

Итак, мое образование, на этот раз, закончилось. Вернувшись в "Передовик", впрягся в сельхозработы. Кроме чувства потерпевшего фиаско, была и радость возвращения: прошла тоска по дому - это был первый, в мои пятнадцать лет, отрыв от семьи. Тогда не было и в мыслях, что всего через год, в 16-ть, покину семью и деревню навсегда.

Весной 1943 года, в феврале, взяли на всеобуч (Всеобщее военное обучение). 1926 года рождения в колхозе было 4 человека. Нас готовили к призыву. 1925 год ушел в армию весной 1943 года; следовательно мы должны были призваны в 1944 году. Но так велико было чье-то желание: как можно больше перемолоть в мясорубке войны, что для 1926 года выпал самый ранний призыв - его взяли 16-летним. Всеобуч проходил по так называемой 110-часовой программе. Брали на месяц; вместе с военным обучением пилили лес. Сборы проходили на Маромицком лесопункте, в 15 километрах от Опарино. Всего было 200 человек, сведенных в два отделения. Начальник учебного пункта - лейтенант из Военкомата; командиры отделений - комиссованные по ранению Командиром моего отделения был Жилин. Построил и, обходя строй, вывел меня: - "Этот симпатичный парень будет моим помкомвзвода". Ростом, для своих лет, я был высоким, но по коммуникабельности не дотягивал до Опаринских или Красносельских ребят: наш медвежий угол не располагал к общительности. Вскоре произошла стычка с группой дерзких ребят из села Красное. Один из них взял мою чашку и поев кашу, оставил её невымытой. Меня это возмутило и, на секунду осмелев, я надел чашку на его голову. Это был опасный вызов: я тоскливо ожидал неминуемую расплату. Среди этой группы ребят был физически крепкий парень Миша Ш.; он, видимо не желая видеть унижения своего командира, не разрешил "фас".

...Еще эпизод. В казарме наигрывает гармошка. Командир взвода идет, слышит музыку: вижу его улыбку. Вдруг через какое-то время он, разъяренный, врывается в казарму и делает мне жесткий выговор:
- Почему во взводе такая распущенность? Не можешь наладить дисциплину! Вот твой дядя Василий Титович держал подчиненных в руках!

Оказывается, ему пожаловался зав. клубом: гармонь ребята взяли без разрешения. А с дядей Василием он был на каких-то военных сборах. Только у них были сборы взрослых мужчин, а мы 16-летние.

На этих сборах я стал комсомольцем.

...Под вечер построили человек 30, объявили :
- Идем в райком комсомола.
Прошагав 15 километров, в райцентр пришли часов в 12 ночи. За полчаса нам выписали и вручили комсомольские билеты и сразу же пошли обратно.

До этого со мной никто не говорил о комсомоле, как впрочем и после; вплоть до войны с Японией в Монголии, я не помню какого-либо участия в комсомольской жизни, хотя за это время, поработав в колхозе, успел послужить в трех учебных частях и повоевать с немцами. Находясь на всеобуче пережил и первое сильное потрясение в своей жизни.

...Получил письмо из дома, пишет тетя Тася: "...сообщаем - твой отец Алексей, проходивший лечение в госпитале, после ранения, умер... числа". У меня перехватило дыхание; я знал, что он в госпитале, но не мог предположить, что может умереть. Читаю дальше: "...твоя бабушка Неонила умерла... числа...".
Но это уже - перебор: из глаз полились слезы.

Я пошел в штаб, получил увольнительную на 5 дней. Дома было тихо и печально. Бабушка, по-видимому, не пережила известие о гибели своего сына-первенца.

 
 Закат

Вплыло из памяти.

...Я сижу на телеге рядом с отцом: мы едем по лесному туннелю опаринской грунтовки. Конец августа первого года войны. Вечереет, знобкий холодок. Прямо в створе просеки багровеет оранжевая лента заката - мы едем к ней.
Я смотрю на неё и в какой-то момент меня охватывает безотчетный страх: возникает явное ощущение связи зловещей ленты над лесом с полыхающей где-то за горизонтом кровавой войной.
Кругом было тихо - слышались поступь лошади и шипение колес по грязи.
Причины для особого волнения не было: ни отец - по брони, ни я - по малолетству не являлись в то время военнообязанными.
Но та заря знала наше недалекое будущее, как и то, что я сижу бок о бок с отцом в последний раз.

Мама тяжело переживала несчастье, но обстоятельства жизни не давали ей времени для скорби: трое малых детей (Алеше не было и года), колхозные лошади, домашний скот. Все требовало непрерывной, изнуряющей работы. После смерти отца, мама получила от начальника госпиталя довольно пространное письмо, написанное от руки и безусловно им самим. Такое письмо, особенно поразительно в сравнении с беспардонным равнодушием нашего времени. Отец был рядовым и одним из многих умирающих в госпитале; у начальника такого учреждения во время войны работы - выше головы. Но настоящий врач, чувствующий страдания больных так же чувствовал боль невосполнимой утраты родных умерших пациентов и в тех сложнейших условиях считал своим долгом поддержать их. Да, было время- были ЛЮДИ.

Возвращаемся на всеобуч.

110 часовая программа, вместе с заготовкой леса, пройдена. Нам объявили - "остаёмся пилить лес"- его очень много еще на корню.

В первую же ночь, после такого "подарка", несколько десятков человек утекло по домам. Мы с Мишей Р. подались на вторую. Ночь была морозной, дорога торной; перед уходом и в пути мы ничего не ели, в одной деревне немного посидели, - 80 километров за сутки прошли довольно легко.

Побег с военных сборов в военное время! Но нашелся здравомыслящий и списал проступок на наше несовершеннолетие.

Пришло лето 1943 года, Жизнь продолжалась убогой, голодной: работа без просвета. Горе, вместе с похоронками, пришло в большинство семей. Стало тепло, ожила природа. Молодость и ощущение взрослости, после военных сборов, придали оптимизма и желания, хотя бы на короткое время развеять всеобщее уныние. Из трех деревень один я играл на гармошке. С начала войны не было молодежных вечеринок. Организатором выступила тетя Тася. Она сговорилась с подругами: устроить в воскресенье вечеринку. Выходных в летнюю пору в колхозе не было, вечера же некуда не сгинули. Меня упросила поиграть. Собрались в срединной деревне Сухинская: в основном девчата, взрослых ребят нет, трое призывников и парень, годом моложе. Я играл "русскую", простые танцы. Танцевали девчата. Эти вечеринки стали еженедельными:

...Глухая ночь. Молодежь идет по деревне, играет гармошка и звучит песня:
       - По деревнюшке пройдём - не осудите тётушки,
         скоро в армию уйдем - спите без заботушки.

От "тётушек" никогда не слышалось ни осуждения, ни жалоб на беспокойную ночь. Думаю: умаявшись на работе, они спали крепко. А молодежь расходилась, когда уже небо светлело, а с раннего утра - на работу.

Мой товарищ Миша Р. с вечере уходил с девушкой. Мне нравилась Лида М. Перед войной, мы некоторое время жили в её доме. Тогда я её "не видел", сейчас же она засияла в моих глазах. Шли недели, но поговорить с ней не решался. Миша: - "Напиши записку - передам". Я ждал за огородом её дома: "Придет - не придет". Стало совсем темно, кто-то перебирается через изгородь - она. Заканчивается вечеринка, передаю гармошку двоюродному брату и провожаю Лиду до её деревни. Таких встреч было несколько, в осенние дни последнего года моей жизни на родине. Лида была на год старше меня. После войны она переехала в райцентр и работала в Райисполкоме. До 1949 года у нас была переписка.

Весной 49-го, окончив училище, я получил отпуск и впервые с 43-го приехал в родные края.

...Был конец апреля. Поезд пришел на станцию Опарино утром. Разыскав дом, иду по коридору. Единственная открытая комнатная дверь захлопывается. На двери вижу номер Лидиной комнаты. Стою, не понимая - в чем дело? Наконец дверь открывается и передо мной предстает смущенная, с трудом узнаваемая, Лида. Разочарованный её изменившейся внешностью, с вымученной улыбкой пытаюсь острить:
- И Родина закрыла дверь передо мной!

Так закончилось, не развившись, мое первое увлечение, в основном - заочное.

На июнь месяц, меня и еще нескольких человек из колхоза мобилизовали на заготовку леса. Работали на Латышском лесопункте, расположенном на железнодорожном разъезде, в 14 километрах от Опарино. Здесь я уже побывал прошедшей зимой: привозил продовольствие работающим колхозникам. На обратном пути тогда сложилась довольно неприятная ситуация.

...Еду на санях - розвальнях. Дорога, рядом с железнодорожным полотном, сильно раскатана и сани виляют туда - сюда. Лошадь бежит легкой трусцой. Ночь. Луна. Морозно. Вправо - железнодорожная насыпь, влево - мрачная стена хвойного леса.
Сквозь привычный санный скрип послышался какой-то низкий посторонний гул; он нарастает и вдруг - грохот и огромный огненный глаз несется прямо на меня. Никогда прежде не видел паровозного прожектора, а среди ночи, при нарастающем шуме, летящий на тебя огненный сноп - ошеломляет.
Я - человек, оторопев, принимаю эту реальность. Но, лошадиная голова, увидев приближающегося огнедышащего, громыхающего дракона пришла в законный ужас. Этот ужас мгновенно пронзил все мышцы сильного лошадиного тела и она сорвалась в сумасшедший галоп. Я, напрягшись с некоторым опозданием, чудом сумел удержаться в сбесившихся санях.
Вот это была гонка! И счастье, что сани не перевернулись.
Через какое-то время лошадиные эмоции перешли в усталость и она опять затрусила, тревожно кося глазами на насыпь и недовольно, а может и облегченно пофыркивая.

Это было зимой. Сейчас нас поместили в барак на сорок коек. Питались в столовой; чем - определить трудно. Помню, что за перевыполнение нормы давали "гуляш": несколько кусочков мяса неизвестного происхождения. Без добавки из дома - голод. Норма была большая; пока не выполнишь - из леса не выходишь.

Работали парами, пилили двуручной пилой. Убирали лесосеку, жгли сучья. Заготовленные "балансы" кантовали в небольшие бунты. Пилили: из сосны и хорошей ели - шпалу, из березы - фанеру, из осины - спич-осину, из тонких деревьев и вершин - швырок. Швырок - дрова для паровоза, длиной в один метр. Я работал в паре с двоюродной сестрой Марией. Ей было немногим за 20; она уже бывала на лесоразработках. Заготовленное за день замерял приходивший на лесосеку десятник. Из леса к железной дороге заготовленные балансы вывозились по узкоколейке. Иногда мы занимались погрузкой узкоколейных вагонеток. Рельсы узкоколейки пришиты к импровизированным шпалам, уложенным прямо по почве, из-за чего линия повторяет все вертикальные изгибы местности. Расстояние между рельсами нестабильное, поэтому иногда скат вагонетки еще во время погрузки сходит с рельса. Скат тяжелый и водворить его на место - стоит труда. При установке сползшего ската, мне придавило мизинец: он расплющился и забагровел. Палец распух и от боли ночь я провел без сна; утром на работу не пошел.

...День в разгаре. Лежу на койке. Палец поутих, но все еще продолжает дергать. На душе неспокой.
В барак заходит группа хорошо одетых мужчин. Среди них узнаю только Рожкина - начальника лесопункта. Постояв и оглядевшись, один из них, видимо главный, указал в мою сторону. Ко мне подскочил самый младший:
- Почему не на работе?
Я показал разбухший палец.
- Бюллетень есть?- Не представляю, что это такое, но интуитивно догадываюсь:
- Нет.
Главный - Рожкину:
- Оформляйте дело!
Мое смутное беспокойство переходит в тоскливое: "Будут судить".

Последствия, к счастью, не наступили. Более того, спустя неделю мы с Мишей рванули домой. В мобилизационной повестке значилось: "... на лесозаготовку с 1-го по 30-е июня". Июнь закончился, а чьим-то распоряжением мы задерживались еще. С Мишей договорились, что вечером сядем на поезд , до Опарино 14 км., а там уже до дома всего ничего, - 85 - веселая прогулка.

...Вечереет. Поезд уже стоит на разъезде. Мы у вагонов, ждем: тронется - сядем на подножку, а пока надо вести себя незаметно: недалеко мелькает белая рубашка начальника лесопункта - ловит беглецов. Мы расходимся; я ныряю в придорожный подлесок.
Поезд уходит. Нигде нет Миши. Где он? Может вернулся в барак? Белая рубашка еще на путях. Что делать?
Захожу поглубже в лес и иду в сторону Опарино. Километра полтора прошел лесом, потом вышел на полотно.
Подхожу к станции - уже рассвело. Невесело: Миша остался, буду единственным беглецом.
Прихожу в дом, где обычно останавливались наши колхозники и гора с плеч - Миша спит.

Пора была сенокосная; нас не востребовали обратно.

Где-то в конце лета в деревне появляется немой мужчина - нищий. Он и раньше бывал у нас, но сейчас - гадает. Женщинам что-то показывает - рассказывает мимикой и руками. Одни отходят с безразличным выражением на лице, другие - с тревогой. Мама посылает меня к нему, мне не хочется, но она настаивает. Мужчина, взяв мою руку, преобразился и, взмахивая раскрытой пятерней, как бы считая, начал гримасами и телом изображать, что произойдет со мной через время, кратное пяти - три раза по пять. Конкретно ничего не поняв, я ощутил явную тревогу. В меня вошла мысль: буду убит на войне, которая идет и конца ей не видно. Под этой невеселой сенью я поучаствовал в двух войнах и уже был готов скептически оценить давнее предсказание, как ровно через 15 лет, а может даже день в день, произошло нечто. Оно действительно оказалось драматическим, как само по себе, так и по своим последствиям. Подробнее - позднее.

В октябре получаем повестки: явиться в военкомат с вещами. Значит в армию? Как же это? 23-й год ушел в 1941 году, 24-й - в 1942, 25-весной этого. Мы должны идти в 1944. Но повестки: зачем понадобились подростки, ведь некоторым не исполнилось 17? Тем более, война с лета 43-го покатилась под гору. Тогда, конечно, я так логично не думал. Это уже потом пришли ко мне все рассуждения, с цифрами. В ноябре 1943 года я покинул дом на время войны, а вышло - навсегда.

Описав самую счастливую, хотя и не всегда легкую часть своей жизни - детство и расставаясь с родным домом, думаю подробнее остановиться на близких мне людях: своей семье и семьях мамы и отца, включая двоюродных братьев и сестер. Могут быть повторы.

С Е М Ь Я     М А М Ы

Мама родилась в 1903 году. Отец её - Алексей погиб в Первую мировую. Она жила со своей матерью и старшим братом.

Мама закончила 2 класса, училась хорошо. В нашем домашнем сундуке хранились подарочные книги за хорошую учебу.

Для женщины, мама была выше среднего роста, выделялась из своих подруг: к ней сватался не один жених. Характер - спокойный, работящая, аккуратная, душой болела за дело. Будучи конюхом, не могла слышать голодное лошадиное ржание и весной поехала за сеном в затопленный водой со снегом луг, зная - придется ходить по пояс в ледяной каше. Во время войны приходилось работать на износ.

Мама! Как же трудно жилось тебе. Тебя не покидала боль утраты мужа, боязнь за меня - своего первенца, которого могла поглотить война. Я вижу тебя в непрерывном труде: дети, домашнее хозяйство, колхозная непрерывка. Работой изнуряла себя - хотя бы на время забыться.

Её мать Агриппина, маленькая, черноволосая, едкая на язык. Всю жизнь, после гибели мужа, прожила одна, не жалуясь на свою судьбу. В последний раз я её видел в 1953 году: уволившись из армии, посетил оставшихся в Волманге родственников. Бабушка была так же улыбчива, угощала меня незатейливыми яствами. Больше всего мне тогда понравились соленые рыжики со сметаной; я налегал на них, а она говорила: - "Пошто ты только губы-то ешь?" Иногда таинственно сообщала мне об ухажере своей внучки - моей двоюродной сестры Любы, как о великой тайне.

Брат мамы Иван, упоминаемый мной раньше, погиб на войне, как и его отец, но уже на 2-й мировой. Я не помню, чтобы он бывал у нас. Был женат на маленькой, плотненькой женщине - Аксинье, которая споро работала на колхозном поле и в домашнем хозяйстве.

У них было трое детей: Алексей, Любовь, Николай. Алексей был характером похож на отца: малоразговорчивый, упрямый. Он был на год старше меня, взят в армию в 43 году и погиб на фронте.

...В 1992 году мы с братом Николаем поехали на родное пепелище, а так как на нём уж давно росла трава - остановились у Любы. Она жила, как и все жители прежних колхозов, в поселке лесорубов Верхняя Волманга. Была замужем: муж - лесник, двое сыновей - водители. Люба, как и её мать, маленькая, но худенькая, подвижная. Работала сторожем в школе. С нами была приветлива, чего нельзя сказать о её муже. Может его неприятие было вызвано нашей трезвостью?
Рядом с домом Любы -дом её брата Николая. У него отцовский характер. За неделю, что мы жили у Любы, он не разу не был у неё и не пригласил нас к себе. Это был первый случай, когда не захотел меня видеть близкий родственник.

С Е М Ь Я     О Т Ц А

 Род отца

Семья деда Тита Андреевича была большой - 12 человек. При моей памяти все были взрослые, самая младшая Тася 1919 года. О деде и бабушке Неониле я писал раньше, но рискуя повториться, еще дополню.

Дед был человеком ищущим и его переезд из обжитого края на лесной хутор, отвечал его характеру. При других условиях жизни, не при власти советов, когда все нивелировалось, он мог бы достичь многого. Конечно, ему не хватало, из-за отсутствия информационной среды в то время, общего кругозора, но в сельской жизни, в её запросах, он был весьма сведущ и мог исполнять многое, что другим было не под силу, или не интересно. Ему явно было мало заботы по хозяйству и многочисленной семье; еще надо было что-то и для души. Отсюда и скрипка, велосипед и что-то, не очень практичное, из ремесел.

Советская власть со своими колхозами погасила его творческую самобытность. Мне он запомнился: старичок среднего роста, с бородой и серьезным, как бы ушедшим в себя, выражением лица.

Бабушка Неонила небольшого роста, беловолосая от возраста и нелегкой жизни, всегда занятая по домашнему хозяйству и заботами о дочерях и их семьях. Ко мне бабушка относилась с большим вниманием; значительную часть детства я прожил под одной крышей с ней.

Кроме отца - старшего, у деда были еще три сына: Макар, Василий, Тимофей.

Мой отец хорошо учился, но закончил всего три класса. По какой-то причине не проходил службу в армии. Был общественно активным и членом партии. Внешне: среднего роста, с правильными чертами лица, иногда носил усы. Лет 6 был председателем колхоза. Второй сын Макар - тихого слада, кряжистый, настоящий русский мужик; в колхозе работал кузнецом. В армии не служил - слабо слышал. Жена его, тётя Матрена, характером в мужа. У них две дочери: Мария, Галя и сын Николай.

Дядя Макар в войну был призван в армию и погиб на фронте.

Третий - Василий. Выше среднего роста, с правильными чертами сухощавого лица. Родился в 1912 году. Окончил 4 класса, для той среды достаточно развит. Работал счетоводом колхоза, секретарем сельсовета. Неплохо играл на гармони, находясь в центре внимания во время молодежных гуляний. Служил действительную в армии. Участвовал в Финской и Отечественной войнах в качестве инструктора - санитара, в звании старшины.

Демобилизовался в 1946 году, женился. Жена - тётя Маруся небольшого роста, миловидная, необычайно приветливая и внимательная к людям. Долгое время работала зав. детским садом. У них родились две девочки: Галя и Вера.

Жили они на Чернорецком лесопункте. Дядя работал диспетчером автобазы.

Дочери вышли замуж и живут в Нижнем Новгороде.

Последний сын Тимофей, самый образованный из братьев: он закончил педагогическое училище. Работал учителем в Лузянском сельсовете. Внешне: небольшого роста, припухлое лицо, задумчивый взгляд из-под больших темных бровей.

Вероятно с ним у меня была наибольшая общность. Он очень много читал. Пытался писать стихи. Не в пример мне, замечательно играл на своей хромке. В летние каникулы жил дома, мы с ним ходили на рыбалку. У него, как у сельского учителя была отсрочка от службы в армии, но в 1939 году учителей стали призывать. Он служил в Белоруссии и погиб, видимо, в первые дни войны.

Кроме 3 дядей со стороны отца, были еще 6 тетей.

Первая Ирина, рослая властная женщина, была замужем за Киселевым Ксенофонтом. Он - высокий, жилистый мужчина, с большими работящими руками, немного несимметричной челюстью, задетой пулей в Первую мировую.

Семья Киселевых в Скрябинской жила в доме, рядом с нашим. У них было 8 детей: четверо братьев и четыре сестры. Жили они, несмотря на помощь государства, трудно. К началу войны только двое были самостоятельными: Трофим, женатый, жил отдельно, Мария только что вышла замуж. Еще Серафима работала по-взрослому; трое учились в школе, двое - дошкольники.

Трофим и Серафима были на фронте; оба вернулись, Трофим ранен в кисть левой руки.

После войны Ксенофонт, благодаря тому, что он работал во время войны и после в Трудармии, вывез свою семью из колхоза перевез в Абакан. Но и в более сытом Абакане его семью, как и многие другие, постигла неожиданная беда - обилие бесконтрольного спирта с гидролизного завода.

Я был у них в 1980 году; останавливался у Трофима.

Технический спирт пили в городе немерено. Двух сестер: Серафимы, Лиды и брата Михаила, уже не было в живых. Тетя тоже уже ушла, но она хотя бы "по возрасту". Дядя был еще достаточно подвижен для своего возраста и многих десятков лет непрерывного физического труда.

Вторая тетя Анна, среднего роста, полноватая шатенка с певучим голосом; была замужем за Андреем Шубиным в Лузянах, в 40 км. от нас. Она переняла местные интонации и когда они приезжали к бабушке в гости, её голос - на распев, радуя меня, извещал об этом. Андрей был степенный красивый мужчина. В их семье было пять детей. В детстве я видел одного из них - Васю, который был года на два моложе меня. Андрей погиб на фронте, Анна умерла во время войны; дети были определены в детский дом.

Тетя Прасковья, моя крестная, поздно вышла замуж за вдовца с детьми Пупышева Андрея. Прасковья была высокой, немного меланхоличной, вся в заботах о детях мужа и появившихся своих, всего их было пятеро.

Андрей - ниже среднего роста, аккуратно и крепко сбитый, жизнерадостный мужчина; работал председателем колхоза. Погиб на фронте. Тетя умерла в войну. Дети взяты в детдом.

Тетя Таня, миниатюрная, черноволосая с резным лицом, с чуть вздернутой губкой, веселая девушка. Жила у Тимофея, занималась хозяйством. Приезжала с ним в каникулярное время. Играла на гитаре, балалайке, учила меня играть на этих инструментах. Она вышла замуж за Николая Елькина; он погиб на войне. Таня - задорная хохотушка в молодости, большую часть жизни - печальная вдова.

Её дочь Юля, с семьей, живет в Нижнем Новгороде.

Тетя Катя, тихая безответно работящая; много времени проработала на лесозаготовках. Там же познакомилась с кадровым рабочим - Астафьевым Григорием, вышла замуж. Григорий был на фронте; по ранению вернулся домой. Они жили в маленьком поселке недействующего лесопункта. Гриша сблизился с девицей Н. С Н. я учился в 7 классе. Она была высокой, нескладной, старше своих соучениц. Все происходило на виду поселка - трех семей.

После необычайного подъема чувств, когда она вдруг вновь обрела своего мужа, впечатлительная и любившая единственного своего Гришу, Катя оказалась на краю бездны. У неё не было ребенка, который в это время мог оказаться якорем спасения: взял бы на себя часть безысходности и держал в этой жизни. Из всех потерь семьи деда, эта была самой драматичной: в одну из бессонных ночей Катя покончила с собой.

Тетя Тася - Настя - Анастасия, самая молодая и, как сейчас выражаются, самая продвинутая. Она любила весело проводить время: еще в школе-семилетке у неё были кавалеры. После школы работала библиотекарем в большом старинном селе Паломица, км. в 50 от дома. Там познакомилась с парнем - охотником Николаем Степановым. Николай - худощавый мужчина с нервным лицом и прищуренными глазами. Он был религиозным, не унывающим и не проходящим мимо спиртного. Переехали жить в нашу деревню. Бабушка Николая не признавала, скорее всего из-за спиртного. Выпив, он брал гармонь (не умея играть), нажимал как можно больше клавиш и под какофонию звуков, со слезою в голосе, вдохновенно выводил:

- Заходи робята в избу и шуми как тёмный лес,
                       Принудиловка лесная никогда не надоест...

У них родился сын Валентин.

Николай погиб на фронте.

Тася, единственная из сестер, вторично вышла замуж и жила в Горьком - Нижнем Новгороде. Второй муж Василий, профессиональный электрик, грузный, слабо видящий на один глаз, мужчина. Как и первый муж - выпить не дурак. Может он, или гены, к водке пристрастили и пасынка. Напившись, Валентин наскакивал на отчима:

- Вот ты тут сидишь, пьешь, а мой отец погиб!

Семья деда за войну уменьшилась в три раза. Бабушка, три сына и три дочери ушли из этого мира Из 11 человек к концу войны остались четверо: сын Василий, дочери: Ирина, Татьяна, Анастасия.

Остается немного сказать о своих родных братьях.

 
 Николай

Николай 1933 года, с раннего детства работал в колхозе, зимой учился. Школа была в соседней деревне - Сухинской.

ДЛЯ ОБЛЕГЧЕНИЯ ПОЛУЧЕНИЯ ОБРАЗОВАНИЯ В ТРУДНЫЕ ГОДЫ ВОЙНЫ НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА БЫЛА РАЗБИТА НА МИНИ-ШКОЛЫ, ПО ДЕРЕВНЯМ! Нынешним идеологам вряд ли это постижимо.

В нашем колхозе на три деревни было две школы; располагались по жилым домам. После смерти мамы, Николай был определен в Опаринский детский дом. Отлично закончил среднюю школу и поступил в Военную Инженерно-строительную Академию. Да, тогда возможно было и такое: из детского дома - в Академию; необходимо только выдержать конкурс. Правительство тогда понимало, что нужно не просто количество специалистов, а специалистов высокой квалификации, Так было и сплыло: сейчас любая посредственность может обзавестись дипломом самого престижного ВУЗа, а иногда и не учась в нём. Сколько же можно обманывать себя и смешить весь мир?!

Сталин был жесток. Но в жизни народа, в самые трудные годы войны, присутствовало государственное милосердие. Сейчас правители вроде не жестоки, а милосердие выпихнуто из забот государства. В стране, пережившей Великую войну, оставившую стольких сирот, НЕ БЫЛО беспризорных. У меня родные братья воспитывались в детдоме; дети двух тётей, умерших во время войны - тоже. Мой брат Николай недавно в разговоре упомянул, что как только они остались сиротами, им сразу же выдали карточки на хлеб - это в глухой сельской местности - детям колхозников!

А откуда же сейчас такая прорва беспризорных детей и бомжей, в благополучной России!?

 
 Александр

В 1958 году Николай закончил Академию, женился на Раисе Родионовне - дочери своего квартирного хозяина и был направлен на Балхаш. Принимал участие в строительстве ракетных полигонов. Потом служил в Костроме, Лобне и уволился из армии в звании подполковника.

Александр 1939 года, немногословный (в дядю Ивана, наверное) воспитывался в Опаринском детском доме, вместе с Николаем. Учился неважно, хорошо играл на баяне. После детдома работал в Джезказгане на медном руднике. Женился. Жена рано умерла. По выработке льготных лет, с сыном уехал на родину жены - Горный Алтай.

 Алексей

Алексей - младший. 1942 года, был отправлен в дом малютки - город Лальск. Потом перевели в детдом, Кировской же области. После детдома работал в г. Кирс на проволочно-кабельном производстве. В какое-то время оказался на метеостанции Новой Земли.

Он рассказывал, что в его бытность на Новой Земле, был произведен ядерный взрыв. Оттуда он приехал с женой в Москву, в квартиру её матери.

В семье были нелады, может из-за горячительных напитков. Потом все наладилось. Работал наладчиком ткацких станков. Рано, в 2002 году, покинул этот мир.

Долгие годы мы - братья жили далеко друг от друга, встречаясь попарно друг с другом, но однажды: Шура приехал с Алтая в Горький к тете Тасе, они приехали в Лобню к Николаю. Звонок мне: мы у Алексея, приезжай.

...Сидим за столом: все четыре брата, тетя Тася и семья Леши. В какой-то момент Николай:
- Братцы, а ведь мы впервые снова все вместе!

Было это в 1993 году, 50 лет спустя, когда я в 1943-м уходя из дома, видел тревожное недоумение Николая, Шуры и спокойное неведение годовалого Лёши.


   Вернуться  Следующая глава